От резкой боли в животе Петро снова лишился сознания… Очнулся он в санитарном автобусе.
Машина катила медленно и плавно, мягко шурша по асфальту шоссе. Покачиваясь на висячих носилках, Петро медленно размежил веки… В автобусе было душно, сильно пахло иодом, эфиром… Один из раненых непрерывно стонал, потом хриплый голос его перешел в рыдание. Рядом с ним сидела девушка, держа в своих руках его желтую, безжизненную руку.
— Куда мы? — слабо шевеля губами, спросил Петро. — Слышите, сестра?
— В госпиталь, в госпиталь… Скоро уже…
Вдоль шоссе тянулись нескончаемые колонны пленных. Петро безразлично смотрел на них. Заросшие щетиной, запыленные, они шли медленно, без конвоя, потом вдруг начинали почему-то бежать, сбиваясь в кучу, наталкиваясь друг на друга…
Автобус, гудя, обогнал голову колонны, и Петро неожиданно заметил сквозь стекло Сергея Чепурного. Моряк ехал рысью, впереди колонны пленных, понукая каблуками и хворостиной свою неказистую, явно трофейного происхождения кобыленку. Ноги его в широких матросских брюках были раскорячены, бескозырка лихо сдвинута на затылок.
Увидев, что колонну обогнал автобус, Чепурной махнул прутиком, сжал каблуками вспученные бока кобыленки:
— Шнеллер!..
Петро еще несколько мгновений видел покорно ринувшуюся за моряком колонну и вновь впал в забытье.
Через несколько дней после операции Петро спросил у хирурга во время перевязки:
— Крепко меня заштопали? Скоро выпишете?
Хирург, седой человек со свежим шрамом на щеке, мыл над тазом руки. Он покосился на Петра:
— А куда вы так торопитесь?
— То есть как «куда»?.. На фронт.
Вместо ответа врач, обращаясь к сестре, распорядился:
— Можете к бульону добавить еще манной каши…
Он вытер салфеткой желтые от иода руки. Скручивая влажными еще пальцами папироску и глядя Петру прямо в глаза, он с подчеркнутой суровостью проговорил:
— На фронте, молодой человек, обойдутся уж без вас… Вам сделали резекцию желудка… Знаете, что это такое?
— Нет, — беспокойно сказал Петро.
— Это тридцать третья статья.
— А я не знаю, что это за статья.
— Демобилизация со снятием с учета. К службе в армии вы не пригодны…
Петро несколько минут молчал. Заметив, что санитары намереваются взяться за носилки, на которых он лежал, Петро слабым движением руки остановил их.
— Сколько мне придется проваляться, доктор? — спросил он.
— Месяц, полтора… Теперь уже все зависит от вас, молодой человек… от вашего организма…
В палате Петро первые дни после операции часами лежал молча, неохотно отвечая на вопросы своего соседа — раненного в бедро капитана. Подниматься ему не разрешали, читать — тоже; свое недовольство и злость за все — за нелепое ранение, тупую боль в животе, перспективу быть отправленным в тыл — он вымещал на дежурной сестре, низенькой рыжей девушке с зелеными глазами-щелками и задорно вздернутой кверху губой. Медсестру было легко раздразнить, и Петро донимал ее при всяком удобном случае, получая безотчетное удовлетворение, когда она вспыхивала и начинала ему дерзить.
Мрачно балагуря, Петро немного забывал о своем несчастье, но едва наступали летние сумерки, как он снова начинал хандрить.
В завешенное марлей окно доносился неумолчный плеск моря, шуршали по гравию шаги, слышались мужские и женские голоса, смех, — и при мысли, что совсем рядом жизнь идет своим чередом, а он прикован к постели, Петро едва не плакал.
Сосед-капитан долго ворочался на своей койке. Потом он брал костыль, стучал в стенку:
— Эй!.. Няня!.. Сестра!!
В дверях бесшумно возникал силуэт дежурной.
— Что вы шумите, больной?
— Сделайте мне укол… Я не могу заснуть…
— Все могут, а вы не можете, — сердито упрекала дежурная. — Сами не спите и другим не даете…
— Сделайте укол! — упрямо настаивал капитан.
— Мне же не жалко, — начинала колебаться дежурная. — Врач не разрешает…
— Он не узнает…
— Ладно! Только не выдавайте…
Сестра приносила шприц, производила инъекцию, и капитан тотчас же засыпал.
Петро знал от сестры, что капитану впрыскивают не морфий, а физиологический раствор и что делается это по совету самого врача. Сперва его развлекал этот безобидный обман, потом наскучил.
Подолгу рассуждая с самим собой, Петро сперва утешал себя тем, что как только он почувствует себя несколько лучше, ему удастся убежать из госпиталя. Сейчас, когда Крым полностью очищен от оккупантов, дивизия его здесь долго не задержится, а врачи, чего доброго, и впрямь вздумают его демобилизовать… Он никак не мог представить себя в тылу, пока продолжалась война…
Но заметного улучшения не наступало. Из разговоров с врачами и сестрами Петро понял, что ранение желудка чревато весьма неприятными последствиями. «Теперь уже на всю жизнь изуродованный и больной», — с отчаянием думал Петро.
«Но ведь живут же, работают, борются люди с еще более серьезными недугами, чем у меня», — мысленно успокаивал он себя. На память приходил Николай Островский с его страшной болезнью и неукротимой волей к жизни, борьбе.