Остап Григорьевич, держа в руке картуз и вытирая рукавом рубашки лысину, с сердечной радостью, любовно оглядывал сына. Сам он заметно постарел, но глаза его смотрели по-прежнему молодо, был он бодр, крепок, как и раньше.
— Вас, батько, ни года, ни трудности не берут. Прямо богатырь вы у нас…
Они пошли к хате и едва успели отпереть дверь и внести вещи, прибежала Катерина Федосеевна.
Петро, обнимая мать, заметил, что волосы у нее стали совершенно седыми, множество морщинок легло мелкой сеткой на коричневые от солнца и ветров щеки, худую шею.
— Не надо так плакать, мама, — ласково уговаривал Петро, тихонько поглаживая ее голову. — Ничего страшного со мной не стряслось. Поправлюсь, еще здоровее буду…
— Я с радости, сынок, — шептала мать, вытирая глаза и припадая к его руке, обливая ее слезами…
— Отдохну с дороги — увидите, что я совсем герой, — утешал Петро, подметив тревогу в ее глазах.
Но то, чего он втайне побаивался, все же случилось. Дорога сильно изнурила его, и, едва схлынула радость встречи с родными, Петро ощутил во всем своем теле такую слабость, что вынужден был прилечь.
Мать, с разрешения бригадира, в этот день после обеда в степь не пошла. Внешне ничем не выдавая жалости и сострадания, которые вызывали у нее худоба и болезненный вид Петра, она принялась деятельно за ним ухаживать: согрела в большом чугуне воду, достала чистое белье, сбегала к соседке за молоком и творогом.
— На домашних харчах, хоть и не те они, что прежде, ты у нас быстренько сил наберешься, — уверенно пообещала она, застилая колени сына полотняным рушником и в радостной рассеянности уже который раз вытирая концом передника щербатую вилку. — Ешь, сынок, отъедайся… Да рассказывай про Ванюшу, про Оксану… Как они там?..
К ее огорчению, Петро не притронулся к еде. Выпив немного молока, он отставил стакан в сторону. «Больной, совсем больной, только признаваться не хочет, — обеспокоенно думала мать. — Сегодня же скажу старому, чтоб доктора позвал…»
Уже темнело, когда со степи примчался Сашко.
— Спит? — шепотом спросил он у матери.
— Тише, нехай спит, — тоже шепотом откликнулась мать.
Сашко на цыпочках вышел из хаты.
В стекле приоткрытого в палисадник окна отражалась огненная полоска заката… Наперебой сверчали в саду кузнечики… В комнату вливались вместе с прохладным вечерним воздухом теплые запахи душистого лугового сена, ночной фиалки…
За окном кто-то ворошил сухое сено. По улице, переговариваясь, прошли женщины.
— С возвращением сыночка, Федосеевна! — крикнула одна из них.
Шуршание сена прекратилось. Катерина Федосеевна ответила негромко, однако Петро проснулся.
Что именно сказала мать, он не разобрал, но голос у нее был счастливый и по-молодому звонкий.
Петро энергичным движением руки скинул с себя одеяло, стал одеваться.
— Сашко! — позвал он, заметив за окном шарообразную стриженую голову братишки.
— Есть Сашко!
В сенях звякнуло задетое босой ногой пустое ведерко, и Сашко, мигом появившись на пороге, бросился обнимать брата.
— Ну-ка, стань вот так, рядышком, — сказал Петро, расцеловавшись с ним. — Ого, скоро меня обгонишь! Большой, большой стал.
Они, радостно улыбаясь, разглядывали друг друга.
Сашко выглядел значительно старше своих двенадцати лет, голос его ломался и басил, как у шестнадцатилетнего. Но он так застенчиво разговаривал со своим братом-фронтовиком, лицо его, нежное, поросшее на щеках пушком, так часто краснело, что Петро понял: Сашко не утратил детской непосредственности, хотя на его долю и достались жестокие испытания.
— У тебя, говорят, радиоприемник есть? — спросил Петро.
— Есть, а слушать нельзя.
— Почему?
— Аккумуляторы сели…
Сашко, шлепая босыми ногами по полу, направился в угол, содрал дерюжку с ящика. Пощелкав ручками, печально подтвердил:
— Не берет… В Богодаровку их надо отвезти.
Он бросил дерюжку на радиоприемник и присел на табуретку.
— Ты мне вот что, друг, разъясни, — сказал Петро, подсаживаясь к нему и кладя на его худенькое плечо ладонь. — Комсомольская организация в колхозе, конечно, есть?
— Меня не принимают, — угрюмо прервал Сашко. — Говорят, мал еще…
— Придет время — примут… Секретарем кто в комсомоле?
— Полина Ивановна Волкова. Учительша.
— Учительница, а не «учительша»… Ну, так вот… Комсомол, значит, есть, а колхоз в прорыве… Как ты, друг, это объяснишь?
Вопрос был трудный. Сашко насупился и сосредоточенно крутил пальцами уголок скатерти, постланной матерью по случаю возвращения Петра. Взглянув в окно, поднялся:
— Пойду матери подсоблю… Сено сгребаем для телушки.
Петро, смеясь, удержал его за рукав:
— Ты не удирай! Сперва ответь… Хлопчаков много ведь в селе… Помогаете этой Полине Ивановне? Вы же теперь вместо мужчин…
— А то не помогаем! — обиженно произнес Сашко, садясь на место. — У меня шестьдесят семь трудодней уже заработано…
— Ну, а комсоргу ты вот лично, Сашко Рубанюк, помогаешь? — продолжал допытываться Петро.
— А то нет!
— Газеты читать в бригадах, восстанавливать разрушенное, с вредителями на полях бороться?.. Да мало ли забот у хороших комсомольцев?
Сашко, видимо тяготясь разговором на эту тему, неожиданно спросил: