«Вот тебе и Гайсенко!» — мысленно дивился Петро происшедшим в его школьном товарище разительным переменам. Более беспечного и, пожалуй, ленивого парня, чем Яков, трудно было до войны сыскать в селе. Комсомола с его хлопотными делами Гайсенко всегда чурался; он нередко сквалыжничал, гонялся за «длинным рублем», ворчал и ругался, если в МТС приходилось поработать лишнюю минуту. «А гляди-ка, сейчас ему и напоминать о работе не требуется, — раздумывал Петро, все более проникаясь симпатией к Якову, — сам ищет, а о заработках и не заикается. Значит, понял за время войны многое…»
Помня о своем обещании перевести в кузницу, в помощь Якову, деда Кабанца, Петро решил сделать это без проволочки. Подъезжая к селу, он остановился у наблюдательной вышки. Ее смастерили комсомольцы для наблюдения за полями и селом. Вышкой пользовался и дед Кабанец, выполнявший малообременительную должность старшего пожарника.
С верхнего помоста свешивались босые ребячьи неги.
— Эй, кто на дежурстве? — окликнул Петро.
Ноги исчезли, и тотчас же показалась круглая, низко остриженная голова Сашка.
— Ну-ка, слезь на минутку, Сашуня, — попросил Петро. Сашко мигом спустился с вышки; на ремешке у него болтался бинокль — подарок Ивана.
— Дежурный звена охраны урожая Рубанюк Александр, — лихо доложил он, став перед Петром «смирно».
— Молодец! — похвалил Петро. — Деда Кабанца не видел?
— Был недавно. Ушел додому.
— Отнеси ему вот это…
Петро достал клочок бумаги, стал писать.
— А как же я могу? — возразил Сашко, переминаясь с ноги на ногу. — Оставить пост нельзя. Полина Ивановна заругает.
Петро взглянул на братишку со сдержанной улыбкой.
— Ничего. Я отвечаю. Выполняется последний приказ.
— Есть!
Не сворачивая в село, Петро направился в бригаду Варвары Горбань. Там, как и у Федора, должны были начать уборку, готовили ток. Кроме того, в бригаде сейчас находился Бутенко, Петро надеялся при его помощи достать двигатель для молотьбы.
В полукилометре от Варвариной делянки он чуть притормозил, сдерживая разбег велосипеда, и, прикрыв глаза от солнца, огляделся.
На изволоке, спускающемся к левадам и приусадебным огородам криничан, стоял первый ряд крестцов, а дальше темнели на золотистой стерне кучки валков и уже связанных снопов.
Глядя на спорую работу женщин, расцветивших пестрыми юбками и платками степь, прислушиваясь к стрекоту косилок, Петро с облегчением подумал: «Ну, не так уж плоха бригада, как опасались…»
Он остановил велосипед на меже, около ржавой рамы немецкой автомашины, валявшейся здесь со дня отступления оккупантов, и зашагал в сторону работающих.
У ближних крестцов, закутав голову и щеки платком, сгребала колосья Полина Волкова. Петро издали узнал учительницу по ее стройной фигурке и беленькой кофточке.
Волкова тоже узнала Петра и, освободив губы от платка, задорно крикнула:
— Эгей! Включайтесь, товарищ председатель!
Взмахнув рукой, она снова взялась за грабли. Петро, приближаясь к ней, отметил про себя, что работает Волкова ничуть не хуже сельских дивчат: проворно и с той легкостью, которая дается только умелым и физически сильным людям.
— Если и вязать так можете, — сказал Петро, — поздравляю нашего нового бригадира.
— С чем?
— С хорошей помощницей!
— Будет вам смеяться!
Маленькие вишнево-яркие губы приоткрылись в довольной улыбке.
Петро показал рукой в сторону крестцов:
— Дела, вижу, неплохи… Лихолит, пожалуй, отстанет.
— Любопытно! — проговорила Волкова. — Очень любопытно… Председатель почти весь день пробыл в бригаде, а теперь боится, что ее обгонят…
Петро смутился. Он ведь и впрямь ничего еще не сделал, чтобы помочь Федору Лихолиту. А девушка, не догадываясь, видимо, о том, что слова ее повергают молодого председателя в еще большее смущение, оживленно говорила:
— Товарищ Бутенко у нас тут здорово разжег людей, поговорил с ними, пошутил, вызвал на соревнование…. Вот в полдень будем подводить итоги. — Волкова вынула из-за пояса несколько красных флажков. — Вручим передовикам первой половины дня. Это все товарищ Бутенко подсказал. Бригада дала ему слово переходящее знамя Ганны Лихолит завоевать.
— А где сейчас Игнат Семенович? — спросил Петро, испытывая острое чувство досады при мысли, что не догадался сделать и доли того, что сделал тут Бутенко.
— Игнат Семенович был недавно здесь. Кажется, к лобогрейкам пошел.
— А бригадир где?
— Она вяжет. Вон, видите, в синем платочке?
Петро пошел к Варваре. Она, ответив молчаливым кивком на его приветствие, продолжала вязать. Петро, взглянув в ее лицо, спросил:
— Что с тобой, Варя?
— Ничего, — сухо сказала Варвара и плотно сжала губы.
— Неправда! Всегда веселая, а сегодня что-то загрустила.
Варвара, положив связанный сноп, оправила соседний валок, распрямилась и стала приводить в порядок свои волосы. Зеленоватые глаза ее зло блеснули, лицо, обычно жизнерадостное, белое, — а сейчас испятнанное коричневыми конопинами, выдававшими беременность, стало еще более темным.
— Нехай они сгорят, чтоб я до них еще ходила! — процедила она сквозь зубы.
— Кто?