Она слушала его со всё возрастающей симпатией. Он представлялся ей молодым, пылким, рыцарственным. Она любовалась его живым лицом и чуткой морщинкой на лбу, и когда он поднял голову, с детской радостью обнаружила в его облике ещё одну особенность, которая так шла к его вдумчивому взгляду: верхние веки были у него очень узкие, и если он широко раскрывал глаза, веки почти исчезали под надбровными дугами; казалось, ресницы делаются вдвое пушистей и сливаются с бровями. «Человек с таким лбом, — подумалось ей, — не способен на низость…» И её вдруг поразила мысль: Антуан олицетворяет собою мужчину, достойного любви. Она ещё вся кипела злобой на мужа. «Связать свою жизнь с человеком такого склада…» Впервые в жизни она сравнивала кого-то с Жеромом; впервые в жизни ощутила она с такой определённостью чувство сожаления и подумала о том, что ей мог бы дать счастье другой мужчина. Это был всего лишь порыв; мимолётный и страстный, он пронизал всё её существо, но она почти тотчас же устыдилась и, во всяком случае, тут же подавила его; однако горечь, вызванная сознанием своего греха и, может быть, сожалением, долго не исчезала.
Появление Женни и Жака окончательно избавило её от греховных мыслей. Едва их завидев, она приветливым жестом поманила их к себе, опасаясь, как бы они не решили, что явились некстати. Она с первого взгляда интуитивно почувствовала, что между ними произошло что-то неладное.
Она не ошиблась.
Сфотографировав Николь и Жака, Даниэль предложил тут же проверить, получился ли снимок. Ещё утром он обещал Женни и её кузине, что научит их проявлять, и они уже приготовили всё необходимое в конце коридора, в пустом стенном шкафу, который служил когда-то Даниэлю тёмной комнатой. Шкаф был такой узкий, что в него вряд ли смогли бы втиснуться трое. Даниэль подстроил так, чтобы первой вошла Николь: тогда он кинулся к Женни и, положив ей на плечо трясущуюся руку, шепнул на ухо:
— Побудь немного с Тибо.
Она посмотрела на него проницательным, осуждающим взглядом, но согласилась; настолько непререкаем был для неё авторитет брата, настолько властно умел он требовать — голосом, глазами, нетерпеливостью позы, — что она немедля подчинилась его желанию.
Во время этой короткой сцены Жак держался поодаль, возле горки в гостиной. Женни подошла к нему и, убедившись, что он как будто не заметил уловки Даниэля, спросила с гримаской:
— А вы тоже занимаетесь фотографией?
— Нет.
По едва приметной нотке смущения, проскользнувшей в ответе, она поняла, что задавать этот вопрос не следовало; она вспомнила, что его долгое время продержали взаперти, чуть ли не в тюрьме. По ассоциации идей и чтобы хоть что-то сказать, она продолжала:
— Вы ведь давно не виделись с Даниэлем, правда?
Он потупился.
— Да. Очень давно. С того дня… В общем, больше года.
По лицу Женни пробежала тень. Её вторая попытка оказалась не намного удачнее первой; вышло так, что она нарочно напомнила Жаку историю с побегом в Марсель. Что ж, ну и пусть. Она всё ещё не могла простить ему этой драмы: в её глазах он один был тогда во всём виноват. Она давно, ещё не зная его, уже его ненавидела. Встретившись с ним сегодня перед чаем, она невольно вспомнила всё то зло, которое он им причинил; он ей не понравился — безоговорочно и с первого взгляда. Начать с того, что она сочла его некрасивым, даже вульгарным — из-за крупной головы, грубых черт лица, из-за тяжёлой челюсти и потрескавшихся губ, из-за ушей, из-за рыжих волос, которые колосьями топорщились надо лбом. Она не могла простить Даниэлю его привязанность к такому товарищу и, ревнуя, почти обрадовалась, когда увидела, что единственное существо, дерзнувшее оспаривать у неё любовь брата, оказалось столь непривлекательным.
Она взяла на колени собачонку и стала рассеянно гладить её. Жак по-прежнему не подымал глаз и тоже думал о своём побеге, думал о том вечере, когда он впервые переступил порог этого дома.
— Как вы находите, он сильно переменился? — спросила она, чтобы прервать молчание.
— Нет, — сказал он, но, тут же спохватившись, поторопился добавить: — Всё-таки переменился, конечно.
