— Как? Господин Шаль? — посмеиваясь, спросил Антуан. И он представил себе этого чудака — вот он пишет под диктовку г‑на Тибо, вот принимает вместо патрона какого-нибудь его коллегу из Академии моральных наук.
— Они вступили в сговор и просто грабят его! До того дошло, что вытаскивают у него из кармана деньги, прикидываясь, будто перед его уходом чистят ему щёткой спину. А в прошлом году старуха подписала уйму долговых расписок, тысячи на три-четыре франков — подделала подпись сына. Право, мы думали, господин Шаль заболеет от огорчения.
— А как же он поступил?
— Разумеется, всё выплатил. За полгода, в рассрочку. Не мог же он донести на мать.
— А мы-то все, встречаясь с ним каждый день, ничего подобного и не подозревали.
— Вы никогда не бывали у них?
— Никогда.
— Теперь обстановка у них просто нищенская. Но видели бы вы убранство в их комнатах ещё года два тому назад. Зайдёшь, бывало, в их квартиру, выложенную паркетом, с деревянной обшивкой на стенах, изящными панелями над дверями, — и, право, кажется, что перенёсся в век Вольтера. Мебель с инкрустацией, фамильные портреты, даже старинное серебро.
— Куда же все делось?
— Все тайком распродали эти ведьмы. Возвращается однажды вечером господин Жюль домой и видит: секретера эпохи Людовика Шестнадцатого как не бывало, а потом исчезли шпалеры, кресла, стенные часы, миниатюры. Даже портрет деда — этакого видного молодца в мундире, с треуголкой под мышкой, перед развёрнутой картой.
— Дворянское звание, полученное за военные заслуги?
— Вероятно. Он служил в Америке под начальством Лафайета{55}.
Антуан отметил, что она словоохотлива и рассказывает недурно, приводит красочные подробности. Явно умна. А главное, склад её ума, манера наблюдать и запоминать были именно такими, какие он высоко ценил.
— У нас дома он никогда ни на что не жалуется, — сказал Антуан.
— Ну я-то не раз по вечерам видела, как он выползает на лестницу поплакать!
— Нет, просто не верится! — воскликнул Антуан.
И восклицание его сопровождалось таким живым взглядом, такой улыбкой, что она сразу забыла обо всём и стала думать только о нём одном.
Он спросил:
— Они и в самом деле дошли до крайней нужды?
— Да какое там! Все деньги старухи прячут в кубышку. И себе ни в чём не отказывают, уверяю вас. А ему закатывают сцены, если он купит себе грошовую пастилку! Ах, если бы я вам порассказала всё, что о них говорят в доме!.. Например, Алине захотелось… отгадайте-ка чего?.. Женить на себе господина Жюля! Не смейтесь, она своё чуть-чуть не получила! Действовала в сговоре со старухой. По счастью, в один прекрасный день они рассорились…
— И Шаль был согласен?
— Э, да он в конце концов согласился бы, ради Дедетты. Обожает её. Надумают они чего-нибудь от него добиться и тут же начинают угрожать, что отправят девочку в Савойю, на родину Алины; он заливается слезами и обещает сделать всё, что бы они ни пожелали.
Он не слышал, о чём говорит Рашель: смотрел, как шевелятся её губы, которые он целовал, красиво обрисованные губы, посредине пухлые, а в уголках они сходятся в тонкую чёрточку; когда она молчит, уголки губ слегка приподняты, будто она собралась улыбнуться и раздумала, и полуулыбка эта не насмешливая, а мирная, весёлая.
Мысли его были так далеки от бедняги Шаля, что вполголоса он произнёс:
— А знаете, я человек счастливый! — и сразу покраснел.
Она рассмеялась. Накануне, во время операции, она смогла вполне оценить душевное величие этого человека и теперь была в восторге от того, что открыла в нём мальчишество, которое как-то приближало его к ней.
— С каких это пор? — спросила она.
Он пошёл на небольшую ложь:
— С сегодняшнего утра.
А ведь так оно и было на самом деле. Ему вспомнилось, с каким ощущением вышел он от Рашели на улицу, освещённую солнцем. Никогда он не чувствовал в себе такой силы; вспомнилось, как у Королевского моста он вмешался в самую гущу экипажей и просто с поразительным хладнокровием, проскальзывая между ними, думал: «До чего же я уверен в себе, до чего же хорошо я сейчас управляю собой! А ведь есть люди, которые отрицают, что ты хозяин своей судьбы!»
— Не угодно ли вам жареных белых грибов? — спросил он.
—
— Вы говорите по-английски?
— Разумеется.
— И по-итальянски? И по-немецки?
—
Он ненадолго задумался.
— Вам доводилось путешествовать?
Она сдержала улыбку.
— Да, немного.
Он попытался заглянуть ей в глаза — уж очень загадочной показалась ему её интонация.
— Да, о чём же я говорил? — произнёс он.
Слова были для них пустым звуком, зато взгляды, улыбки, тембр голоса, самые незначительные движения помимо них вели между собою неумолчную беседу. Она вдруг сказала, внимательно посмотрев на него:
— Вы совсем не похожи на того, кого я видела этой ночью…
— Даю слово, это он и есть, — подхватил Антуан, поднимая руки, ещё жёлтые от йода. — Не могу же я разыгрывать великого врача, когда нужно всего лишь отделить кость от котлеты!
— Знаете, я успела достаточно хорошо вас разглядеть!
