Она хранила самообладание именно оттого, что он был вне себя. Заметила, — впрочем, не вполне улавливая мысль Жака, — что он часто высказывает какое-то злобное чувство и не желает кому-то прощать. Должно быть, он действительно настрадался. И всё же — как в этом он отличался от неё! — все его слова проникнуты верой в будущее, в какое-то грядущее счастье, во всех его проклятьях чувствуется неисчерпаемая, одушевляющая сила надежды, уверенности в себе; очевидно, честолюбие у него было безмерное и отметало все сомнения. Женни никогда не задумывалась о том, какое будущее ждёт Жака. Но она ничуть не была удивлена, обнаружив, что цель он ставит перед собой высокую; даже в те времена, когда она считала Жака грубым, неотёсанным мальчишкой, она признавала его силу, а сегодня лихорадочные речи, огонь, который, как она чувствовала, пожирает сердце Жака, довели её до головокружения, — будто её, помимо воли, затягивает в тот же круговорот. И её захлестнуло такое тягостное чувство незащищённости, что она вдруг поднялась.
— Простите меня, — сдавленным голосом сказал Жак, — дело в том, что всё это… больно задевает меня за живое.
Они пошли по дорожке, которая, как дозорная тропа, следовала за всеми извивами широкого векового рва, и вышли к другим воротам, ведущим из леса в парк; были они заделаны решёткой из копьевидных прутьев, с засовом, скрипучим, как тюремный замок.
Солнце стояло высоко, было часа четыре, не больше. Ничто не принуждало их уже прекращать прогулку. Отчего же они повернули назад?
В парке им повстречались гуляющие, и если ещё вчера они шли бы по тем же аллеям, не помышляя ни о чём дурном, то сегодня оба вдруг смутились оттого, что были вместе, наедине.
— Ну что ж, — вдруг сказал Жак на перекрёстке двух аллей, — здесь я, пожалуй, и покину вас, хорошо?
Она ответила, не колеблясь:
— Конечно. Я почти дома.
Он стоял перед ней, почему-то робея, забыв снять шляпу. И от смятения на его лице снова появилось неприятное, хмурое выражение, которое появлялось так часто, но которого она ни разу не подметила во время всей их прогулки. Руку он ей не протянул. Насильно улыбнулся и, уже собираясь уходить, несмело посмотрел на неё и пробормотал:
— Отчего… я не всегда… так… держусь с вами?
Женни не подала вида, что услышала его, и побежала без оглядки, напрямик, по траве. Ведь это было почти слово в слово то самое, что она твердила себе со вчерашнего дня. Но вдруг души её коснулось подозрение, в котором она с трудом решилась признаться себе, — а что, если Жак хотел сказать: «Почему мне нельзя всегда быть рядом с вами, как сегодня?» От этого предположения её обдало жаром. Она побежала ещё быстрее, и, когда влетела к себе в спальню, щёки у неё пылали, ноги подкашивались и она запретила себе думать.
Остаток дня она провела в лихорадочной деятельности: сделала перестановку у себя в спальне, навела порядок в бельевом шкафу, на лестничной площадке, переменила цветы во всех вазах. То и дело она брала на руки собачку, обнимала её, осыпала ласками. Сверившись в последний раз со стенными часами, она поняла, что Даниэль к обеду не вернётся, и пришла в отчаяние: не могла она сесть за стол в одиночестве! Вместо обеда она съела тарелку земляники, сидя на террасе, и, чтобы не видеть, как томительно угасает день, убежала в гостиную, зажгла все лампы и взяла тетрадь Бетховена. Но тут же передумала, отложила Бетховена, схватила тетрадь «Этюдов» Шопена и бросилась к фортепиано.
День и в самом деле угасал с какой-то удивительной медлительностью; за деревьями уже взошла луна, и её свет незаметно пришёл на смену последним лучам заходящего солнца.
Жак без всякой цели сунул в карман томик стихов современных поэтов, обещанный Женни; чувствуя, что не в силах провести этот вечер в чуждой ему семейной обстановке, он вышел и решил побродить по парку. Мысль его перескакивала с предмета на предмет, он никак не мог сосредоточиться. Не прошло и получаса, как он уже шагал по дороге, окаймлённой акациями. И подумал: «Только бы калитка не была заперта».
Заперта она не была. Звякнул колокольчик, и он вздрогнул, почувствовав себя незваным гостем.
