—
— Откуда это?
—
— Откуда же?
— Да так, из одной книги, — ответил Жак уже без улыбки. И вдруг заторопился. — Из книги, повинной во всем! Из книги, в которой Даниэль нашел оправдание всему… Хуже того — восхваление своих… своих цинических взглядов! Из книги, которую он теперь знает наизусть, а я… Нет, — добавил он дрогнувшим голосом, — нет, нет, я не могу сказать, что она мне омерзительна, но видишь ли, Антуан, эта книга обжигает руки, когда читаешь ее, и я не хотел бы остаться наедине с ней, потому что считаю ее опасной. — Помимо воли с удовольствием он повторил: —
Антуан возразил:
— Ты всегда говоришь «уехать» с таким видом, как будто хочешь сказать: «Навек покинуть родину!» Разумеется, все это не так просто. Но отчего бы тебе не отправиться в какое-нибудь путешествие? Если ты принят, отец сочтет вполне естественным, что летом тебе надо развеяться.
Жак покачал головой:
— Слишком поздно.
Что он подразумевал под этим?
— Но ведь ты же не собираешься проторчать два месяца в Мезон-Лаффите в обществе отца и Мадемуазель?
— Собираюсь.
И он сделал какой-то уклончивый жест. Меж тем они уже пересекли площадь Пантеона, и, когда вышли на улицу Ульм, он указал пальцем на людей, группами стоявших перед Эколь Нормаль, и нахмурился.
«До чего же своеобразная натура», — подумал Антуан. Он часто отмечал это, — снисходительно, с какой-то подсознательной гордостью. И хоть он терпеть не мог непредвиденного, а Жак вечно сбивал его с толку, он всегда старался понять брата. Несвязные речи, вырывавшиеся у Жака, заставляли Антуана, обладавшего деятельным умом, все время упражнять мысль в поисках смысла, что, впрочем, его забавляло и, как он воображал, позволяло постичь характер младшего брата. На самом же деле бывало так: стоило только Антуану решить, что с точки зрения психологической он сделал в высшей степени правильное заключение, как новые высказывания Жака опрокидывали все его логические построения; приходилось начинать все сызнова и чаще всего делать прямо противоположные выводы. Таким образом, в каждой беседе с братом у Антуана неожиданно возникал целый ряд самых противоречивых суждений, причем последнее из них всегда казалось ему окончательным.
Они подходили к угрюмому фасаду Эколь Нормаль. Антуан обернулся к брату и окинул его проницательным взглядом. «Когда смотришь в корень вещей, — пришло ему в голову, — видишь, что этот юнец и не подозревает, какая у него тяга к семейной жизни».
Ворота были отворены, и во дворе толпился народ.
У парадного входа Даниэль де Фонтанен болтал со светловолосым молодым человеком.
«Если Даниэль первым нас заметит, значит, я принят», — подумал Жак. Но Антуан окликнул их, и Фонтанен с Батенкуром обернулись одновременно.
— Чуточку нервничаешь? — осведомился Даниэль.
— Ничуть не нервничаю.
«Если он произнесет имя Женни, значит, я принят», — загадал Жак.
— Нет ничего хуже последних пятнадцати минут перед объявлением списка, — заметил Антуан.
— Вы думаете? — с улыбкой возразил Даниэль. Из ребячества он частенько противоречил Антуану, величал его доктором и посмеивался над его видом — важным не по летам. — В ожидании всегда есть своя прелесть.
Антуан пожал плечами.
— Слышишь? — спросил он брата. — Ну, что до меня, — продолжал он, — то хоть мне приходилось уже четырнадцать, а то и пятнадцать раз испытывать такие «ожидания», я так к ним и не привык. К тому же я заметил: те, кто в такие минуты надевает личину стоиков, как правило, люди посредственные или малодушные.
— Не всем дано находить прелесть в нетерпеливом ожидании, — заметил Даниэль, который смотрел на Антуана чуть насмешливым взглядом, теплевшим, когда он переводил глаза на Жака.
Антуан продолжал развивать свою мысль.
— Говорю вам серьезно: сильные духом задыхаются, пребывая в неизвестности. Настоящее мужество отнюдь не в том, чтобы бесстрастно ждать начала каких-то событий; а в том, чтобы ринуться им навстречу, поскорее все узнать и принять к сведению. Правда. Жак?
— Нет, я, пожалуй, разделяю мнение Даниэля, — ответил Жак, ровно ничего не слышавший. Даниэль продолжал разговаривать с Антуаном, и Жак вкрадчиво спросил, чувствуя, что плутует:
— А твои мать и сестра все еще в Мезон-Лаффите?
Даниэль не услышал, и Жак, продолжая упрямо твердить про себя: «Я провалился», — все же чувствовал, что его вера в успех непоколебима. «Отец будет доволен». Он заранее улыбнулся и одарил улыбкой Батенкура:
— Спасибо, что пришли, Симон.
Батенкур с приязнью смотрел на него и не мог скрыть, как горячо он восторгается другом Даниэля, что нередко раздражало Жака, потому что он не мог ответить ему таким же дружеским чувством.
