— «Доктор Антуан Тибо, — объявил он, на секунду остановившись и подняв голову. — Доктор Тибо… Тибо, — ну, вы, конечно, слышали, специалист по детским болезням…» — Он сделал быстрый шажок в сторону, поклонился и стал степенно ходить в прихожую и обратно. — Перейдем к корзине… Через два года я добьюсь золотой медали; получу клинику… И конкурс в больницах… Значит, я устраиваюсь здесь года на три, на четыре, самое большее. Уж тогда мне понадобится квартира поприличней, как у Патрона. — Он снова заговорил нежным голоском: — «Тибо, один из лучших наших молодых клиницистов… Правая рука Филипа…» А ведь я сразу учуял, что следует специализироваться по детским болезням… Как подумаешь про Луизэ, про Турона… Вот дураки…
— Ду-ра-ки… — повторил он, уже не думая о них. В руках у него было полно самых разных предметов, и он рассеянно искал для каждого привычное место. — Если бы Жак захотел стать врачом, я бы ему помог, я бы руководил им… Двое врачей Тибо… Почему бы и нет? Недурная карьера для Тибо! Трудная, но зато какое удовлетворение, если у тебя есть вкус к борьбе и хоть капля гордости! Сколько требуется внимания, памяти, воли! И так каждый день! Но зато, если добьешься! Крупный врач… Такой, как Филип, например… Входит с этаким мягким, уверенным видом… Весьма вежлив, но обдает холодком… Господин профессор… Эх, стать бы видной персоной, получать приглашения на консилиум — и именно от тех коллег, которые тебе больше всего завидуют!
А я выбрал к тому же специальность самую трудную, детские болезни; дети не умеют сказать, что у них болит, а если и скажут, то обманут. Вот уж действительно оказываешься один на один с болезнью, которую надо распознать… К счастью, существует рентген… Настоящий врач в наши дни должен быть и рентгенологом, и сам операции делать. Защищу докторскую, займусь рентгеном. А потом рядом со своим кабинетом устрою рентгеновский… С медсестрой… Или лучше ассистент в халате… В дни приема, как только случай посерьезней — хлоп, пожалуйте: снимок…
«Вот что мне сразу внушило доверие к Тибо: всякое обследование он начинает с просвечивания…»
Он улыбнулся звуку собственного голоса и покосился на зеркало: «Ну и что ж, сам знаю, честолюбие, — подумал он и рассмеялся цинично. — Аббат Векар говорит: «Семейное честолюбие Тибо». Отец, тот, конечно… Не спорю. Но я… хотя что ж тут такого, я тоже честолюбив. Почему бы и нет? Честолюбие — мой рычаг, рычаг всех моих сил. Я им пользуюсь. И имею на это право. Разве не следует в первую очередь полностью использовать свои силы? А каковы они, мои силы? — Он улыбнулся, сверкнув зубами. — Я отлично их знаю. Прежде всего, я понятлив и памятлив; все, что понял, запомнил. Затем — работоспособность. «Тибо работает как вол!» Пусть говорят, том лучше! Они просто завидуют мне. Ну, а еще, что же еще? Энергия. Уж что-что, а это имеется».
— Энергия не-о-бы-чай-ная, — медленно произнес он, снова вглядываясь в свое отражение. — Это как электрический потенциал… Заряженный аккумулятор, всегда наготове, и я могу совершать любые усилия! Но чего бы стоили все эти силы, если б не было рычага, чтобы пользоваться ими, господин аббат? — Он держал в руке плоскую, сверкавшую в свете люстры никелированную коробочку, не зная, куда ее положить; в конце концов он сунул ее наверх книжного шкафа. — И тем лучше, — сказал он громко и с тем насмешливым нормандским выговором, к которому прибегал иногда его отец. — Я тра-ля-ля, и да здравствует честолюбие, господин аббат!
Корзина пустела. Антуан достал с самого дна две маленьких плюшевых рамки и рассеянно на них посмотрел. Это были фотографии деда с материнской стороны и матери: красивый старик во фраке, стоящий возле круглого, заваленного книгами столика; молодая женщина, с тонкими чертами лица и невыразительным кротким взглядом, в корсаже с квадратным вырезом, с двумя мягкими, ниспадающими на плечи локонами. Он так привык всегда иметь перед глазами это изображение матери, что такою ее себе и представлял, хотя портрет относился ко времени, когда г-жа Тибо была еще невестой, и он никогда с такой прической ее не видел. Ему было девять лет, когда родился Жак, а мать умерла. Дедушку Кутюрье он помнил лучше; тот был ученым-экономистом, приятелем Мак-Магона{35}, после падения Тьера едва не стал префектом департамента Сены и долгие годы был президентом Академии; Антуан навсегда запомнил его приветливое лицо, белые муслиновые галстуки и набор из семи бритв с перламутровыми ручками, в футляре акуловой кожи.
