Она продолжала сидеть, вся сжавшись, и какая-то тяжесть налегла ей на затылок. Слёзы облегчили бы её, но судьба всегда отказывала ей в этом утешении слабых людей. Даже девочкой она переживала свои горести без слёз, замкнуто, жёстко… Сухой взгляд её скользнул по разбросанным бумажкам, по мебели, по безделушкам на камине и остановился на зеркале, привлечённый и словно поглощённый ослепительным отражением яркого, солнечного дня, царившего на дворе. И внезапно в этом мерцающем блеске на мгновение возник образ Жака. Она быстро встала, закрыла наружные ставни, окно, подобрала письма, цветы и вышла из комнаты.
В чулане было невыносимо душно. От жары в нём сгущался и усиливался запах шерсти, пыли, камфары, старых, пожелтевших от солнца газет. Она с усилием вскарабкалась на табуретку и открыла окно. Вместе со свежим воздухом в чулан ворвался ослепляющий свет, подчёркивая печальную уродливость нагромождённых тут вещей: пустых чемоданов, ненужных тюфяков и матрасов, керосиновых ламп, старых школьных учебников, картонок, покрытых серыми комками пыли и дохлыми мухами. Чтобы очистить угол, где один на другом громоздились чемоданы, ей пришлось переставить, прижав к себе обеими руками, набитый манекен, на котором вместо шляпы красовался старый абажур: покрытые блёстками оборки его были там и тут схвачены букетиками искусственных фиалок; и одно мгновение она с нежностью глядела на это претенциозное сооружение, которое в её детские годы неизменно царило на рояле в гостиной. Затем она мужественно принялась за работу, открывая чемоданы, роясь в шкафах, заботливо кладя на место мешочки с нафталином, острый запах которого обжигал ей ноздри и вызывал лёгкую тошноту. Обессиленная, вся в поту и всё же борясь с этой унизительной расслабленностью, она упорно продолжала работу, которая, по крайней мере, мешала ей думать.
Но вот неожиданно, словно длинный луч света, прорезавшийся сквозь туман, одна мысль, совершенно чёткая, хотя и неопределённо выраженная, коснулась самого чувствительного места её души, и она сразу остановилась: «Ничто никогда не бывает потеряно…
То, что открывалось ей за этими банальными словами, было столь ново, столь опасно, что у неё закружилась голова. Она внезапно поняла: после того как Жак её покинул, ей удалось излечиться и овладеть собой лишь потому, что она сумела тогда отказаться даже от самой слабой надежды.
«Неужели же я снова начинаю
Ответ был столь явно утвердительным, что её охватил трепет, и ей пришлось опереться о косяк гардероба. Несколько минут она стояла неподвижно, опустив веки, в состоянии какого-то летаргического оцепенения, которое делало её почти бесчувственной. В мозгу её проносились, одно за другим какие-то видения, словно обрывки снов. Жак в Мезоне, после игры в теннис сидящий рядом с нею на скамейке, — и она отчётливо видела мелкие капли пота на его висках… Жак с нею вдвоём на лесной дороге, у гаража, где они только что видели, как задавило старого пса, и сейчас ей словно слышался тревожный голос Жака: «Вы часто думаете о смерти?…» Жак у садовой калитки, когда он поцеловал тень Женни на залитой лунным светом стене; и она опять слышала, как в сумраке ночи шуршали в траве его удаляющиеся шаги…
Она продолжала стоять, прислонившись к гардеробу и дрожа, несмотря на жару. Внутри неё воцарилась какая-то необычайная тишина. Шум города доносился сквозь высокое окно, словно из потустороннего мира. Как затушить теперь эту безрассудную жажду счастья, которую встреча с Жаком снова зажгла в ней четыре дня тому назад? Начинался новый приступ болезни, и он будет длиться, длиться, она это отлично понимала… На этот раз ей не удастся выздороветь: ведь
Тяжелее всего быть одной, всегда одной. Даниэль? Он, разумеется, был к ней очень внимателен в течение этих дней совместной жизни в Нейи. Не далее как сегодня утром, в клинике, за табльдотом, поражённый, может быть, отсутствующим видом Женни, он взял её руку и вполголоса, без улыбки промолвил: «Что с тобой, сестричка?» Она неопределённо покачала головой и отняла руку… Ах, для неё всегда было такой мукой любить этого большого брата и никогда, никогда не находить подходящих слов, ничего, что раз навсегда разрушило бы перегородки, которые воздвигали между ними жизнь, их характеры, даже, пожалуй, их отношения брата и сестры! Нет. Не с кем было ей быть откровенной. Никто никогда не выслушал её и не понял. Никто никогда и не мог бы понять… Никто?
Она чувствовала себя совершенно обессиленной, разбитой. Надо выпить холодной воды…
