— А я предпочёл бы покончить с этим раз и навсегда. Ибо, во всяком случае, одно можно сказать с уверенностью: после войны — победим ли мы, что весьма вероятно, или даже в случае нашего поражения — вопрос будет окончательно разрешён в ту или иную сторону. И не останется больше никакой франко-германской проблемы!… Не говоря уже о том, — прибавил он, и лицо его приняло серьёзное выражение, — какую пользу принесёт нам кровопускание при нынешнем положении вещей. Сорок лет мирного прозябания в гнилом болоте не могут поднять моральное состояние страны! Если духовное оздоровление Франции можно купить лишь ценою войны, то среди нас, слава богу, найдутся такие, кто, не торгуясь, пожертвует своей шкурой!
В тоне, которым он произнёс эти слова, не было и следа бахвальства. Искренность Руа была очевидна. Это почувствовали все присутствующие. Перед ними был человек убеждённый, готовый отдать жизнь за то, что казалось ему истиной.
Антуан слушал его стоя, с папиросой в зубах и сощурив глаза. Не отвечая, он окинул юношу серьёзным и сердечным, немного меланхоличным взглядом: смелость ему всегда нравилась. Затем уставился на горящий кончик своей папиросы.
Жуслен подошёл к Штудлеру. Указательным пальцем с жёлтым, изъеденным кислотами ногтем он несколько раз ткнул Халифа в грудь.
— Вот видите всегда приходится возвращаться к классификации Минковского[106]:
Руа весело расхохотался:
— Так, значит, я
— Да, а Халиф —
Антуан повернулся к Жаку и с улыбкой посмотрел на часы:
— Ты не торопишься,
— Я очень люблю маленького Руа, — сказал он, открывая дверь своего кабинета и пропуская брата вперёд. — Это здоровая и благородная натура… Он такой прямодушный… Хотя, правду сказать, ограниченный, — прибавил он, заметив, что Жак неодобрительно молчит. — Ну, садись. Хочешь папиросу?… Я уверен, он тебя немного рассердил? Надо его знать и понимать. У него темперамент спортсмена. Он любит утверждать. Он всегда радостно и даже как-то лихо принимает реальность, факты. Он не позволяет себе предаваться разрушительному анализу, хотя весьма способен критически мыслить, — по крайней мере, когда дело касается работы. Но он инстинктивно отвергает парализующее сомнение. Может быть, он и прав… С его точки зрения, жизнь не должна сводиться к интеллектуальным дискуссиям. Он никогда не говорит: «Что надо думать?» Он говорит: «Что надо делать? Как надо действовать?» Я отлично вижу его недостатки, но это по большей части ошибки молодости. Это пройдёт. Ты заметил, какой у него голос? Иногда он ломается, точно у подростка; тогда он нарочно понижает его, чтобы говорить басом, как взрослые…
Жак сел. Он слушал, не высказывая одобрения.
— Мне больше нравятся двое других, — признался он. — Твой Жуслен особенно мне симпатичен.
— Ах, — смеясь, сказал Антуан, — этот тип вечно живёт какими-то сказками. У него темперамент изобретателя. Он провёл всю жизнь в мечтаниях о том, что лежит на грани возможного и невозможного, в полуреальном мире, где с таким умом, как у него, иногда удаётся делать открытия. И он их делал, чудак этакий. Даже иногда значительные. Я расскажу тебе подробно, когда у нас будет время… Руа очень забавно говорит о нём: «Жуслен только и видит, что трехногих телят. В тот день, когда он согласится посмотреть на нормального телёнка, ему покажется, что перед ним чудо, и он станет всюду кричать: „Знаете, а ведь, оказывается, существуют и четырехногие телята!“ — Антуан во весь рост вытянулся на диване и скрестил руки на затылке. — Как видишь, я подобрал себе довольно удачную бригаду… Все трое очень разные, но замечательно дополняют друг друга… Ты был уже раньше знаком с Халифом? Он оказывает мне огромные услуги. Это человек совершенно исключительной трудоспособности. И притом необычайно одарён, скотина. Я сказал бы даже, что одарённость — его самая характерная черта. В этом и сила его, и вместе с тем ограниченность. Он схватывает всё без каких-либо усилий. И каждое новое приобретение тотчас же занимает своё место у него в мозгу, место на заранее приготовленной полочке, так что в его башке никогда не бывает беспорядка. Но я всегда ощущал в нём что-то чуждое, что-то неопределимое… Вероятно, это идёт от его расовой принадлежности… Не знаю, как это назвать… Его идеи словно не целиком исходят от него, словно не составляют с ним одного целого. Это крайне любопытно. Он пользуется своим мозгом не как принадлежащим ему органом, а скорее как инструментом… взятым откуда-то извне или от кого-то полученным…»
Продолжая говорить, он посмотрел на часы и лениво спустил ноги с дивана.
«А ведь он читал газеты, — думал про себя Жак. — Неужели ему непонятна вся серьёзность положения? Или он говорит всё это, чтобы избежать откровенного разговора?»
— Ты сейчас куда? — спросил Антуан, вставая. — Хочешь, я тебя подвезу на машине?… Мне-то нужно в министерство… на Кэ-д’Орсе.
