Семья Тибо. Том 2 полностью

— Вот как мы и подошли к нынешнему, 1918 году, — заключил Рюмель. — Вступление в войну Соединённых Штатов сжимает кольцо блокады, деморализует германцев. Логически — это их неизбежное поражение. Перед лицом этого нового факта им оставалось только два выхода: выторговать какой ни на есть мир, пока ещё не ушло время, или очертя голову снова ринуться в наступление, чтобы добиться победы до прибытия основной массы американских войск. Они выбрали наступление. Отсюда сокрушительный мартовский удар в Пикардии. И опять они чуть было не разгромили нас. Естественно, что они готовы повторить эту попытку. Вот каково положение. Удастся ли им этот ход? Вполне возможно, никто не может поручиться, что мы не будем вынуждены просить мира ещё до лета. Но если они провалятся, — будет бита их последняя карта. Тогда они проиграют войну, всё равно, станем ли мы, не предпринимая ничего, ожидать подмоги американцев или — таков, говорят, проект генерала Фоша[214] — бросим в бой по всей линии фронта наши последние людские резервы и добьёмся серьёзных успехов ещё до того, как в игру вступят американцы. Поэтому-то я и говорю: настоящий мир, мир окончательный, ещё далеко; но передышка, по всей видимости, довольно близка.

Ему пришлось прервать свою речь: у Антуана начался такой сильный приступ кашля, что Рюмелю на сей раз не удалось сделать вид, будто он ничего не замечает.

— Простите меня, мой милый. Я вас совсем замучил своей болтовнёй… Едем.

Он подозвал метрдотеля, вытащил из кармана брюк — на манер американских солдат — пригоршню смятых кредиток и небрежно расплатился.

На улице Ройяль было темно. Автомобиль с потушенными фарами ждал их у входа в ресторан.

Рюмель задрал голову.

— Небо чистое, они, пожалуй, могут нагрянуть ночью… Я поеду обратно в министерство, узнаю, что там нового. Но сначала отвезу вас.

Прежде чем усесться в машину, где уже сидел Антуан, Рюмель купил у газетчицы несколько вечерних выпусков.

— Обрабатываем общественное мнение… — пробормотал Антуан.

Рюмель ответил не сразу. Предосторожности ради он поднял стекло, отделявшее их от шофёра.

— Конечно, обрабатываем, — ответил он почти вызывающе, поворачиваясь к Антуану. — Как вы не хотите понять, что регулярное снабжение граждан успокоительными известиями так же необходимо стране, как подвоз продовольствия или снарядов?

— Да, я и забыл, ведь вы отвечаете за души, — иронически заметил Антуан.

Рюмель фамильярным жестом потрепал его по коленке.

— Ладно, ладно, Тибо, не будем шутить. Подумайте сами, что может сделать правительство, когда идёт война? Направлять события? Вы отлично знаете, что не может. Направлять общественное мнение? Да, это, пожалуй, единственное, что оно может!… Ну вот, мы и стараемся. Наша главная работа — это (как бы лучше выразиться?) соответствующее преподнесение фактов… Надо беспрестанно поддерживать веру в окончательную победу… Надо каждодневно поддерживать то доверие, которое нация питает — справедливо, нет ли — к своим руководителям, военным и гражданским.

— И для этого все средства хороши?

— Конечно.

— Организованная ложь?

— Ну, скажите-ка по совести: неужели вы считаете возможным объявить во всеуслышание хотя бы такой факт, что в результате нашей воздушной бомбардировки Штутгарта и Карлсруэ, число «невинных жертв» среди гражданского населения несоизмеримо выше числа погибших от снарядов, которые «Берта»[215] может обрушить на Париж? Или что подводная война бошей[216], которую мы изобразили как неслыханное преступление против человечества, была на самом деле для Центральных держав необходимой операцией, единственным шансом сломить наше сопротивление после неудачи в 1916 году?… Или пресловутое потопление «Лузитании»[217], — по правде говоря, акт вполне обоснованной репрессии, ещё довольно безобидный, по сути дела, ответ на беспощадную блокаду, которая успела убить в Германии и Австрии в десять или в двадцать тысяч раз больше женщин и детей, чем их находилось на борту «Лузитании»… Нет, нет, правда хороша только в очень редких случаях! Враг должен быть всегда и во всём неправ, а дело союзников должно быть единственно правым делом! Необходимо…

— Лгать!…

— Да. Хотя бы для того, чтобы скрыть от тех, кто сражается на передовых, то, что творится в тылу! Скрыть от тех, кто в тылу, все те ужасы, которые происходят на фронте!… Необходимо ещё скрывать и от тех и от других то, что происходит за кулисами канцелярий, у противника, в нейтральных странах! Да, да, друг мой! Таким образом, самая основная наша обязанность — я говорю об обязанности гражданских властей — это… не только лгать, как вы говорите, но и хорошо лгать! А это не всегда легко, поверьте мне. Тут требуется большой опыт, и остроумие, и неиссякаемая изобретательность. Нужна своего рода гениальность… И я смею утверждать — будущее воздаст нам по заслугам. По части спасительной лжи мы, во Франции, за эти четыре года творили подлинные чудеса!