В словах Женни прозвучал упрёк. И утром и потом, за завтраком, Антуан уже успел заметить, что между братом и сестрой не всё ладно. Это его удивило: он помнил, как предупредительно и нежно Даниэль относился раньше к Женни. И он подумал, что, быть может, и в этом отношении Даниэль тоже опустился.
Несколько минут они шли молча. Нежная молодая листва лип бросала на землю неровную тень, испещрённую золотистыми пятнами. Под старыми деревьями стоял тяжёлый, влажный воздух, как перед дождём, хотя небо было совершенно чистое.
— Слышите? — сказал Антуан, подымая голову. За забором сада благоухала цветущая сирень.
— Он мог бы, если бы хотел, работать в госпитале, — сказала Женни, не обращая внимания на сирень. — Мама много раз его просила. И каждый раз он отвечает: «С моей деревяшкой я не способен ни на что!» Но это только отговорка. — Она взялась за руль велосипеда левой рукой, чтобы идти рядом с Антуаном. — Просто он никогда не был способен что-либо делать для других. А сейчас и того меньше.
«Она несправедлива к Даниэлю, — подумал Антуан. — Она должна быть ему благодарна за то, что он возится с её ребёнком».
Женни помолчала. Потом сухо отчеканила:
— Даниэль полностью лишён общественной жилки.
Эти слова прозвучали неожиданно… «Она всё мерит по Жаку, — с раздражением подумал Антуан. — И о Даниэле судит с точки зрения Жака».
— Знаете, неполноценный человек достоин всяческого сожаления, — с грустью произнёс Антуан.
Но Женни думала только о Даниэле и довольно резко возразила:
— Его могли бы убить! Чего же он жалуется? Он ведь остался жив! И продолжала, не отдавая себе отчёта в жестокости своих слов: — Нога? Он и хромает-то чуть-чуть. Разве так уж трудно помочь маме вести отчётность по госпиталю? И если он не испытывает желания быть полезным коллективу…
«Опять словечко Жака», — подумал Антуан.
— Что же мешает ему вернуться к живописи?… Нет, это совсем не то. Это не от болезни, а от характера! — Взвинченная собственными словами, Женни незаметно для себя ускорила шаги. Антуан задыхался. Заметив это, она пошла медленнее. — Даниэль всегда жил слишком лёгкой жизнью… Всё ему должно доставаться даром! А теперь просто-напросто страдает его тщеславие. Он никогда не выходит за калитку, не ездит в Париж. Почему? Да потому, что ему стыдно показываться на людях. Он никак не может примириться с мыслью, что приходится отказаться от своих былых «успехов». От прежней жизни! От жизни юного красавца! От беспутной жизни! От той безнравственной жизни, которую он вёл перед войной!
— Вы жестоки, Женни!
Она посмотрела на улыбавшегося Антуана и, подождав, пока улыбка не исчезнет с его лица, решительно заявила:
— Я боюсь за мальчика!
— За Жан-Поля?
— Да! Жак открыл мне глаза на многое. Я задыхаюсь теперь в этой среде… которая стала мне чуждой! И не могу примириться с мыслью, что именно в этой атмосфере должен расти Жан-Поль.
Антуан даже выпрямился, будто не совсем понял слова Женни.
— Я говорю вам всё это потому, что доверяю вам… — добавила Женни. — Потому, что мне со временем понадобятся ваши советы… Я глубоко привязана к маме. Восхищаюсь её мужеством, благородством, всей её жизнью. И никогда не забуду, как она была добра по отношению ко мне. Но что поделаешь? Мы не сходимся ни в чём! Буквально ни в чём! Конечно, я уже не та, что была в четырнадцатом году. Но и мама тоже очень переменилась. Вот уже четыре года, как она руководит госпиталем; четыре года она что-то устраивает, что-то решает, четыре года без конца распоряжается, требует к себе уважения, повиновения. Она полюбила власть… Она… Короче, она стала совсем другая, уверяю вас!
Антуан сделал уклончивый жест человека, не слишком убеждённого словами собеседника.
— Прежде мама была само всепрощение, — продолжала Женни. — И хотя она всегда была по-настоящему верующая, она никогда не пыталась навязывать другим своих убеждений! А теперь!… Если бы вы слышали, как она наставляет своих больных!… И, конечно, самые послушные и смиренные остаются на излечении дольше прочих…
— Вы жестоки, — повторил Антуан. — Во всяком случае, несправедливы.
— Может быть… Да… Может быть, напрасно я рассказываю вам всё это. Не знаю, как бы объяснить так, чтобы вы меня поняли… Ну, например, мама говорит: «наши солдатики»… Говорит: «боши»…
— Но мы тоже говорим.
— Нет. Совсем по-другому… Мама оправдывает все преступления этих четырёх лет, лишь бы прикрывались именем патриотизма! Мама их одобряет! Мама убеждена, что дело союзников — единственное правое, единственное справедливое дело! И что война должна длиться до тех пор, пока Германия не будет стёрта с лица земли! Кто не согласен с ней — тот, значит, плохой француз… А те, кто доискивается истинных причин бедствия и кто возлагает всю ответственность за него на капитализм, те в её глазах…
