– Видите ли, – продолжал он все с той же резкостью, с тем же сознанием одиночества, – я уверен, что эта война надолго затормозит осуществление идеала интернационализма! Очень надолго… Может быть, на целые поколения… Так вот, если бы потребовалось совершить некое действие ради спасения этого идеала от временного банкротства, я совершил бы его! Даже в том случае, если бы это было действие без надежды на успех!.. Но что это за действие? добавил он вполголоса.
Женни внезапно остановилась.
– Жак! Вы думаете уехать!
Он смотрел на нее. Она уточнила:
– В Женеву?
Он сделал полуутвердительный жест.
Два противоречивых чувства – радость и отчаяние – раздирали ее. "Если он доберется до Швейцарии, он спасен!.. Но что будет со мной без него?"
– Если бы я решился уехать, – пояснил он, – да, я уехал бы именно в Женеву. Прежде всего потому, что только там можно еще попытаться что-то сделать… И еще потому, что у меня есть подложные документы, которые позволили бы мне с легкостью вернуться в Швейцарию. Вы видели объявление…
Она прервала его во внезапном порыве:
– Уезжайте! Уезжайте завтра!
Твердость ее голоса поразила его.
– Завтра?
У нее невольно мелькнул проблеск надежды, потому что его тон, казалось, говорил: "Нет. Может быть, скора… Но не завтра".
Он зашагал дальше. Она уцепилась за него; от волнения у нее подкашивались ноги.
– Я уехал бы завтра, – проговорил он наконец, – если бы… если бы вы поехали со мной.
Она затрепетала от счастья. Все ее страхи улетучились, словно по волшебству. Он уедет, он спасен! И уедет с ней, они не расстанутся!
Жак подумал, что она колеблется.
– Разве вы не свободны? – сказал он. – Ведь ваша матушка задержалась в Вене.
Вместо ответа она крепче прижалась к нему. Удары сердца отдавались у нее в висках, оглушали ее. Она принадлежит ему телом и душой. Они никогда больше не разлучатся. Она его защитит. Она не даст опасности настигнуть его…
Теперь они говорили об этом отъезде как о давно задуманном деле. Жак забыл точное время отхода швейцарского ночного поезда, но он найдет расписание у Антуана. Кроме того, надо было узнать, может ли Женни ехать без паспорта; для женщин все эти формальности были, вероятно, не такими строгими. Деньги на билеты? Суммы, которую они получат, соединив свои средства, хватит с избытком. В Женеве Жак как-нибудь устроится… Однако все зависит еще от исхода переговоров с германским делегатом. Кто знает? Вдруг будет принято решение попытаться поднять восстание в обеих странах?..
Не замечая дороги, они дошли до садов, окружавших Тюильри. Женни была вся в поту, силы ее внезапно иссякли. Она робко указала Жаку на скамейку, стоявшую в отдалении среди цветов. Они сели. Они были одни. Гроза, с самого полудня висевшая над городом, казалось, прижимала аромат, исходивший от цветочных клумб, к самой земле.
"Из Швейцарии, – думала Женни, – я смогу переписываться с мамой… Она сможет приехать к нам, в нейтральную страну!.." Она уже воображала свою жизнь в Женеве вместе с матерью, обретенной вновь, и с Жаком, укрытым от опасности.
Одержимый все той же мыслью, Жак повторял про себя: "Уехать, да… Но для чего?" Тщетно старался он возложить все свои надежды на Мейнестреля и убедить себя, что Женева – последний оставшийся нетронутым революционный очаг; он вспоминал "Говорильню" и не мог побороть сомнений относительно эффективности революционной работы, которая ждала его там.
Он встал. Он не мог больше сидеть на месте.
– Идемте. Вы отдохнете на Университетской улице.
Она вздрогнула.
Он улыбался:
– Да, да! Идемте.
– Я? К вашему брату? С вами?
– Какое значение может это иметь для нас сейчас? Пусть лучше Антуан знает.
Он казался таким уверенным в себе, исполненным такой решимости, что она отреклась от собственной воли и послушно пошла за ним.
В прихожей стоял офицерский сундучок, совсем новенький, на котором еще висел ярлык магазина.
– Господин Антуан здесь, – сказал Леон, отворяя перед Жаком и Женни дверь в кабинет врача.
Женни решительно вошла.
В комнате было тихо. Жак увидел брата, стоявшего перед письменным столом. Он подумал было, что Антуан один, и был разочарован, заметив Штудлера, а затем Руа, вынырнувших из глубоких кресел, где они сидели на большом расстоянии друг от друга: Руа – у окна, Штудлер – в углу, у книжных шкафов. Антуан разбирал бумаги; корзинка под письменным столом была полна, и разорванные листки устилали ковер.
Антуан пошел навстречу Женни и отечески пожал ей руку. Казалось, он не был особенно удивлен; сегодня был такой день, когда никто ничему не удивлялся. К тому же он вспомнил, что в записочке, которую прислала г-жа де Фонтанен после похорон, благодаря за визиты в клинику, она сообщала о своем предстоящем отъезде. У него мелькнула смутная мысль, что Женни, оставшись в Париже одна, пришла посоветоваться с ним и, как видно, столкнулась на лестнице с Жаком.
