За чтением последовало долгое молчание. Затем все снова заговорили на эту волнующую тему. Героизм дамы был не единичным явлением. Лицо господина с орденом стало краснее ленточки в его петлице. У рабочего, сидевшего в конце стола, того самого, который не получил заработной платы, глаза наполнились слезами. Каждый почти с восторгом поддавался коллективному опьянению; каждый чувствовал себя внезапно приподнятым, вознесенным за пределы своего "я", упоенным возвышенностью момента, готовым на самоотречение, на жертву.
Жак молчал. Он думал о таких же воззваниях, которые там, за рубежом, были, должно быть, подписаны в тот же самый час другими носителями власти кайзером, царем; об этих магических формулировках, повсюду исполненных того же могущества и, без сомнения, повсюду разнуздывающих такое же нелепое исступление.
Он увидел, что Женни отставила стоявшую перед ней тарелку с супом почти нетронутой. Тогда он кивнул ей и поднялся.
Дождь перестал. С балкона капало. Широкие мутные ручьи с шумом вливались в сточные канавы; блестящие мокрые тротуары снова заполнились бегущими куда-то людьми.
– Теперь – в палату депутатов, – сказал Жак, лихорадочно увлекая за собой Женни. – Интересно знать, что они придумали там с Мюллером.
Это могло показаться бессмысленным, но он все еще не мог бы с твердостью заявить, что отказался от всякой надежды.
Бурбонский дворец тайно охранялся полицией. Тем не менее за решеткой ограды во дворе стояли группы людей, к которым и направился Жак, по-прежнему в сопровождении Женни.
При свете круглых электрических фонарей он узнал в одной из групп высокий силуэт Рабба.
– Беседа еще не кончилась, – пояснил Жаку старый социалист. – Они только что вышли. Поехали обедать. Обсуждение должно сейчас возобновиться. Но не здесь, – в редакции "Юма".
– Ну, как? Каковы первые впечатления?
– Не блестящие… Впрочем, трудно сказать. Все они вышли багровые, полумертвые от жажды и немые, как рыбы… Единственный, от кого мне удалось кое-что вытянуть, – это Сибло… И он не скрыл от нас своего разочарования. Правда? – добавил он, обращаясь к подходившему Жюмлену.
Женни молча разглядывала обоих мужчин. Жюмлен не особенно нравился ей. Его длинное, узкое лицо, потное и бледное, бритый, чрезмерно выдающийся подбородок, сухая манера говорить, сухо цедя сквозь зубы, обрубая фразы, квадратные плечи, жесткий блеск слишком маленьких и слишком черных зрачков все это вызывало в молодой девушке неприятное чувство. Напротив, старик Рабб, с его выпуклым лбом, с ясными и печальными глазами, взгляд которых часто с отеческой нежностью останавливался на Жаке, внушал ей доверие и симпатию.
– По-видимому, у этого Мюллера нет никаких определенных полномочий, сказал Жюмлен. – Он не привез никакого конкретного предложения.
– Тогда зачем же он приехал?
– Исключительно с целью получить информацию.
– Информацию? – вскричал Жак. – В такой момент, когда, по всей вероятности, уже поздно даже и действовать!
Жюмлен пожал плечами.
– Действовать… Чудак!.. Неужели ты думаешь, что можно еще принимать какие-то решения, когда обстановка меняется с каждым часом? Известно тебе, что Германия тоже объявила всеобщую мобилизацию? Это произошло в пять часов, вскоре после нас. И говорят, что сегодня вечером она официально объявит войну России.
– Я хочу знать одно, – нетерпеливо сказал Жак. – Для чего приехал этот Мюллер, – для того, чтобы объединить французский пролетариат с германским? Чтобы организовать, наконец, забастовку в обеих странах? Да или нет?
– Забастовку? Разумеется, нет, – ответил Жюмлен. – По-моему, он приехал просто для того, чтобы узнать, будет или не будет французская партия голосовать за военные кредиты, которых правительство, вероятно, потребует от палат в понедельник. Вот и все.
– И это было бы уже кое-что, – сказал Рабб, – если бы хоть в данном определенном пункте социалистические депутаты Франции и Германии решили придерживаться одинаковой политики.
– Ну, это еще неизвестно, – загадочно уронил Жюмлен.
Жак нетерпеливо топтался на месте.
– Единственное, что можно сказать, – продолжал Жюмлен убежденным тоном, – и что, кажется, на все лады повторяли Мюллеру лидеры нашей партии, это что Франция сделала все возможное, чтобы избежать войны… до последней минуты! Вплоть до согласия оттянуть свои войска прикрытия!.. По крайней мере, у нас, французских социалистов, совесть чиста! И мы имеем полное право считать Германию нападающей стороной!
Жак смотрел на него, ошеломленный.
– Другими словами, – отрезал он, – французские социалистические депутаты собираются голосовать за кредиты?
– Во всяком случае, они не могут голосовать против них.
– Что значит – не могут?
– Самое вероятное – что они воздержатся при голосовании, – сказал Рабб.
– Ах! – вскричал Жак. – Если бы Жорес был с нами!
– Ба!.. Я думаю, что при настоящем положении вещей сам Патрон не решился бы голосовать против.
