Не замечая дороги, он забрел под мост Ветштейн. Наверху проходят экипажи, трамваи – живые люди. Дальше, внизу, виднеется сквер – приют тишины, зелени, прохлады. Он садится на скамью. Узенькие аллеи огибают лужайки и рощицы букса. Голуби воркуют на низких ветвях кедра. Женщина в розовато-лиловом переднике, еще молодая, сидит на другой стороне аллеи; у нее фигура девочки, но уже увядшее лицо. Перед ней в детской коляске спит новорожденный: недоносок с редкими волосами, с восковым личиком. Женщина жадно ест ломоть хлеба; она смотрит вдаль, в сторону реки; свободной, хрупкой, как у ребенка, рукой она рассеянно качает скрипучую, расшатанную коляску. Розовато-лиловый передник полинял, но опрятен; хлеб намазан маслом; у женщины спокойное, почти довольное лицо; ничто не изобличает крайней нужды, но вся нестерпимая нищета века написана здесь так ясно, что Жак встает с места и убегает.
Платнер только что вернулся в свою лавку.
Глаза у него блестят, он выпячивает грудь.
– Я нашел то, что нужно. Повозка, крытая брезентом. Груз будет в ней совершенно не виден. Здоровенная ломовая лошадь. Править будет Андреев: в Польше он был батраком на ферме… Это займет больше времени, зато уж наверняка всюду проедем.
На колокольне церкви св. Духа бьет полночь. Телега зеленщика шагом едет по пустынным улицам южного предместья и выезжает на Эшское шоссе.
Под толстым брезентом, пристегнутым со всех сторон, полная темнота. Платнер и Каппель, сидя сзади, тихо разговаривают, прикрывая рот рукой. Каппель курит; иногда видно, как перемещается огонек его папиросы.
Жак забился в самую глубь повозки. Примостившись между двумя кипами листовок, согнувшись, стиснув руками колени и сцепив пальцы, сосредоточенно думая о своем в этом мраке, он старается, чтобы побороть свое возбуждение, сидеть неподвижно, с закрытыми глазами.
До него доносится заглушенный голос Платнера:
– Теперь, дружище Каппель, подумаем о себе. Аэроплан – ночью… Сможем ли мы втроем спокойно уехать обратно в нашей повозке? Не потревожат ли нас, не спросят ли, что мы тут делаем… Как по-твоему? – добавляет он, наклоняясь в глубь повозки.
Жак не отвечает. Он думает о посадке… А о том, что случится после на земле с теми, кто останется в живых, он…
– Тем более, – продолжает словоохотливый Платнер, – что даже в том случае, если мы спрячем телегу в кустах… Надо будет отослать Андреева с повозкой еще до появления аэроплана, сразу после того как мы выгрузим листовки, чтобы он успел выехать на шоссе до рассвета.
Жак уже видит себя на аэроплане… Он высовывается из кабины… Белые листки кружатся в пространстве. Луга, леса, стянутые войска… Листовки тысячами разлетаются над полями сражений. Трещат выстрелы. Мейнестрель оборачивается к нему. Жак видит его окровавленное лицо. Улыбка Пилота как бы говорит: "Ты видишь, мы несем им мир, а они стреляют в нас!.." Аэроплан с пробитым крылом спускается, планируя… Заговорят ли об этом газеты? Нет, на прессу надет намордник. Антуан не узнает. Антуан никогда не узнает.
– А мы? – спрашивает Каппель.
– Мы? Как только аэроплан будет нагружен, мы уберемся восвояси, каждый в свою сторону, кто куда.
– All right[93], – произносит Каппель.
Повозка, как видно, едет сейчас по ровной дороге, потому что лошадь побежала мелкой рысью. Высокий, легко нагруженный кузов покачивается на рессорах, и от этого мерного покачивания в темноте хочется молчать, хочется спать. Каппель гасит папиросу и вытягивает ноги на тюках.
– Спокойной ночи.
Через минуту Платнер ворчит:
– Андреев – идиот. При такой езде мы явимся слишком рано, верно?
Каппель не отвечает. Платнер оборачивается к Жаку:
– Чем раньше мы приедем, тем больше риска, что нас заметят. Как по-твоему? Ты спишь?
