Пожалуй, самое болезненное – рана во рту; она не дает глотать слюну, говорить, пить, почти не дает дышать. Жак пробует осторожно пошевелить языком. В глубине горла у него упорно держится вкус бензина, горелого лака…
"И потом, знаешь ли, все ночи в поле, начеку… А когда батальон подошел к Каршпаху…"
Да, у него ранен язык; он распух, разорван, с него содрана кожа… По-видимому, ему попал в лицо какой-нибудь обломок или он разбил подбородок при падении. Впрочем, нет. Ведь болит у него внутренность рта. Его ум работает. "Я поранил язык зубами", – говорит он себе наконец. Но это напряжение внимания отняло у него последние силы. Он снова опускает веки. Перед закрытыми глазами пляшут огни… В ногах не прекращается острая, колющая боль. Он слабо стонет и вдруг снова отдается ощущению покоя… забытью…
– Повсюду ожоги… ноги вдребезги… шпион.
Он открывает глаза. По-прежнему сапоги, краги.
Жандармы подошли ближе к носилкам. Вокруг них образовалась толпа. "Должно быть, этот аэроплан…" – "А, таубе? Брикар видел его…" – "Брика?" – "Нет! Брикар, долговязый унтер из пятого". – "Ничего от него не осталось, от ихнего таубе". – "Одним меньше!" – "Этому Стеклянному еще повезло… Может, выкарабкается, несмотря на свои ноги…" Голос знаком Жаку. Он поворачивает голову. Это говорит и смотрит на него пожилой жандарм, похожий на деревенского кюре, с тусклыми глазами, с облысевшим лбом, тот самый, который давал ему пить. "Еще чего!" – бросает другой жандарм, маленький, плотный, черноволосый; он похож на корсиканца; глаза у него словно раскаленные угли. "Слышите, начальник? Маржула сказал, что Стеклянный выкарабкается! Ненадолго!" Жандармский бригадир хохочет. "Ненадолго! Это верно… Паоли прав. Ненадолго!" Это высокий детина с новенькими нашивками на рукавах. У него черная, очень густая борода, из-за которой видны только две скулы цвета сырого мяса. "Если так, почему же с ним не разделались на месте?" – спрашивает кто-то из солдат. Бригадир не отвечает. "И далеко вы его потащите?" – "Надо доставить его в штаб корпуса", – поясняет корсиканец. Бригадир отворачивается, недовольный. Он брюзжит поучительным тоном: "Мы ожидаем приказа". Какой-то сержант пехоты разражается мальчишеским смехом: "В точности как мы! Вот уже два дня, как мы его ждем, этого самого приказа!" – "А вместе с ним и похлебки!" – "Ну и неразбериха!" – "Кажется, больше нет даже связистов… Полковник…" Их прерывает свисток. "Разбирай винтовки! Колонна выступает!" – "Надеть ранцы! Вставайте, вы там! Надеть ранцы!"
Шум и суматоха царят сейчас вокруг Жака. Колонна трогается в путь. Он проваливается в темную яму. Вода булькает вокруг его лодки: одна более сильная волна приподнимает ее, укачивает, относит в сторону…
"Держи правее!" – "Что случилось?" – "Правее!" Толчки. Жак открывает глаза. Перед ним спина жандарма, который несет передок носилок.
Колонна извивается, людской поток огибает мертвого мула: забытый на дороге, он лежит, раздувшийся, ногами кверху, распространяя зловоние. Солдаты отплевываются и с минуту отмахиваются от мух, облепляющих лица. Затем, ковыляя, выравнивают ряды, а подбитые гвоздями подошвы снова возобновляют свой скрежет по каменистой почве.
