– Не знаю, известно ли ей… о моих чувствах к Жаку, – продолжала Жиз тише, но голос ее по-прежнему прерывался. – А мне так хотелось бы поговорить о ней об этом в открытую! Мне нечего от нее скрывать… Мне так хотелось бы, чтобы она знала все! Даже о том знала, что если я ее тогда ненавидела – да, да, страстно ненавидела, то сейчас – все перевернулось; с тех пор как Жак умер, все мои чувства к нему (ее загоревшиеся глаза чуть ли не гипнотизировали) я перенесла на нее, на их ребенка!
Антуан уже почти перестал слушать, он видел только вздрагивающие темные веки Жиз, длинные ресницы, которые медленно подымались и опускались, то открывая, то приглушая сверкание зрачков, подобно мигающему свету маяка. Он подпер щеку рукой и с наслаждением вдыхал аромат, который шел от его пальцев, все еще пропитанных благовонием мускуса.
– Теперь они двое – вся моя семья, – снова заговорила Жиз, делая над собой усилие, чтобы казаться спокойной. – Женни обещала мне, что не оставит меня никогда…
"Если бы я предложил, согласилась бы она поселиться со мной?" – подумал Антуан.
– Да, обещала. И, что бы ни случилось в дальнейшем, это облегчает мне жизнь, помогает мириться с будущим, понимаешь? Для меня на свете не существует теперь никого, кроме нее и вашего маленького!
"Нет, не согласится", – решил он. Однако он с удивлением улавливал в звуках ее дрожащего голоса какие-то диссонирующие ноты, говорившие о многом… "Как много странного, – думалось ему, – в этой близости двух женских сердец, двух вдовьих сердец! Нежность, конечно. Но и наверняка ревность. И не без ядовитой примеси ненависти. И все это образует ту буйную мешанину, которая дьявольски похожа на любовь".
Жиз продолжала говорить; но теперь уже этот неудержимый монолог-жалоба облегчал ей сердце.
– Какое удивительное существо Женни… Благородная, деятельная… Чудесная! Но как она сурова со всеми. Сурова, даже несправедлива к Даниэлю… И ко мне тоже, я это чувствую… О, она имеет на это право, я ведь ничто по сравнению с ней! Но не всегда же она права. Она в ослеплении, она верит только себе, не допускает и мысли, что кто-нибудь может думать по-иному, чем она… А ведь я ничего не требую особенного! Если она не хочет, чтобы Жан-Поль рос в вере своего отца, пусть так, я не в силах ее переубедить… Но пусть она хотя бы окрестит его у пастора! – Взгляд Жиз стал жестоким; и так же, как некогда Мадемуазель, она упрямо покачала головой, наморщив выпуклый лоб и непримиримо стиснув губы. – А ты как считаешь? – воскликнула она, вдруг повернувшись к Антуану. – Пусть делает из него протестанта, если хочет! Но пусть не воспитывает сына Жака, как какую-нибудь собачонку!
Антуан сделал уклончивый жест.
– Ты не знаешь нашего малыша, – продолжала Жиз. – Это натура страстная, ему будет нужна вера!.. – Она вздохнула и вдруг добавила уже другим, страдальческим тоном: – Совсем как Жак! Ничего не случилось бы, если бы Жак не утратил веры! – И снова лицо ее, удивительно подвижное, преобразилось, смягчилось, и восхищенная улыбка все ярче светилась в ее глазах. – Он так похож на Жака, наш мальчик! Такой же темно-рыжий, как и Жак! Его глаза, его руки! И в три года – такой своевольный! Такой норовистый, а иногда хитрый. В голосе ее не осталось и следа прежней злобы. Она рассмеялась от всего сердца. – Он зовет меня "тетя Жи".
– Ты говоришь, своевольный?
– Совсем как Жак. Те же вспышки гнева, помнишь? Глухого гнева… И тогда он убегает в самый дальний конец сада и что-то там обдумывает свое.
– Умный?
– Очень. Все понимает, угадывает. И какая чуткость! От него всего можно добиться лаской. Но если ему противоречить, если что-нибудь запретить, он хмурит брови, сжимает кулачки, себя не помнит. Настоящий Жак. – Она помолчала, задумалась о чем-то. – Даниэль очень удачно его снял. Кажется, Женни послала тебе карточку?
– Нет. Женни никогда не посылала мне ни одной фотографии своего сына.
Жиз удивленно подняла на Антуана глаза, как бы спрашивая о чем-то, хотела что-то сказать, но удержалась.
– У меня в сумочке есть его карточка… Хочешь посмотреть?
– Конечно.
Жиз притащила сумочку и вынула оттуда две маленькие любительские фотографии.
На одной, очевидно прошлогодней, Жан-Поль был снят со своей матерью: это была прежняя, но немного пополневшая Женни, лицо стало круглей, черты спокойные, даже строгие. "Она будет похожа на госпожу де Фонтанен", подумал Антуан. Женни была в черном платье; она сидела на ступеньке террасы, прижав к себе сына.
На другой, очевидно, более поздней карточке Жан-Поль был снят один: на нем было полосатое джерси, плотно облегавшее его маленькое, на редкость крепкое тельце; он стоял, весь напрягшись, сердито нагнув головенку.
Антуан долго смотрел на обе карточки. Вторая особенно напомнила ему Жака; та же форма головы, тот же проницательный взгляд исподлобья, тот же рот, челюсть, крупная челюсть, как у всех Тибо.
– Видишь, – поясняла Жиз; она стояла, наклонившись, за плечом Антуана, – он тут играл песком. Видишь, вот тут его лопатка; он бросил ее, рассердился, потому что прервали его игру, и отошел к стене…
