— Я думаю, что все это так, — начал он, взвешивая слова. — По крайней мере, среди молодых кадров колониальной армии… И нет более волнующего зрелища, чем люди, стоически отдающие жизнь за свой идеал, каков бы он ни был. Но я думаю также, что эта мужественная молодежь — жертва чудовищной ошибки: она совершенно искренне считает, что посвятила себя служению благородному делу, а на самом деле она просто служит Капиталу… Вы говорите о колонизации Марокко… Так вот…
— Завоевание Марокко, — отрезал Штудлер, — это не что иное, как «деловое предприятие», «комбинация» широкого размаха!.. И те, кто идет туда умирать, просто обмануты! Им ни на мгновение не приходит в голову, что они жертвуют своей шкурой ради разбоя!
Руа бросил в сторону Штудлера взгляд, мечущий молнии. Он был бледен.
— В нашу гнилую эпоху, — воскликнул он, — армия остается священным прибежищем, прибежищем величия и…
— А вот и ваш брат, — сказал Штудлер, коснувшись руки Жака.
В комнату только что вошел доктор Филип, а за ним Антуан.
Жак не знал Филипа. Но он столько наслышался о нем от брата, что с любопытством оглядел старого врача с козлиной бородкой, который приближался своей подпрыгивающей походкой, в альпаковом пиджачке, слишком широком и висевшем на его худых плечах, словно тряпье на чучеле. Его маленькие блестящие глазки, скрытые, как у пуделя, под чащей густых бровей, рыскали направо и налево, ни на ком не задерживаясь.
Разговоры прекратились. Все по очереди подходили, чтобы поздороваться с учителем, равнодушно протягивавшим для пожатия свою мягкую руку.
Антуан представил ему брата. Жак почувствовал на себе пристальный испытующий взгляд, дерзкий, но, быть может, скрывающий за этой дерзостью величайшую застенчивость.
— А, ваш брат… Ладно… Ладно… — прогнусавил Филип, пожевывая нижнюю губу и с интересом глядя на Жака, словно он был отлично знаком с малейшими деталями его характера и жизни. И тотчас же, не спуская глаз с молодого человека, добавил: — Мне говорили, что вы часто бывали в Германии. Я тоже. Это интересно.
Разговаривая, он все время подвигался вперед и подталкивал Жака, так что вскоре они очутились одни у окна.
— Германия, — продолжал он, — всегда была для меня загадкой… Ведь правда? Страна крайностей… непредвиденного… Есть ли в Европе человеческий тип, более миролюбивый по-своему, чем немец? Нет… А с другой стороны, милитаризм у них в крови…
— Однако немецкие интернационалисты одни из самых активных в Европе, — осмелился вставить Жак.
— Вы полагаете? Да… Все это очень интересно… Тем не менее, вопреки всему, что я до сих пор думал, кажется, судя по событиям последних дней… Говорят, на Кэ-д’Орсе вообразили, будто можно рассчитывать на примирительную инициативу Германии. Просто удивительно… Вы говорите: немецкие интернационалисты…
— Ну да… В Германий, если не считать военных кругов, вы сразу замечаете почти всеобщую нелюбовь к армии и национализму… Ассоциация защиты международного мира — исключительно деятельная организация; членами ее состоят виднейшие представители германской буржуазии, и она куда более влиятельна, чем наши французские пацифистские лиги… Нельзя забывать, что именно в Германии такой ярый социалист, как Либкнехт, после того как его бросили в тюрьму за брошюру об антимилитаризме, мог быть избран в прусский ландтаг, а затем и в рейхстаг. Вы думаете, у нас какой-нибудь известный антимилитарист мог бы попасть в палату и заставить себя слушать?
Филип посапывал, внимательно прислушиваясь к тому, что говорил Жак.
— Ладно… Хорошо… Все это очень интересно… — И без всякого перехода: — Я долгое время считал, что интернационализм капиталов, кредита, крупных предприятий, — поскольку он принуждает все страны участвовать в малейших локальных конфликтах, — станет новым и решающим фактором всеобщего мира… — Он улыбнулся и погладил бороду. — Это все умозрительные выкладки, — заключил он загадочно.
— Жорес тоже так думал; он и теперь так думает.
Филип сделал гримасу.
— Жорес… Жорес рассчитывает и на то, что влияние масс может предотвратить войну… Умозрительные выкладки… Легко можно представить себе воинственное, боевое народное движение… Но народное движение, построенное на рассудительности, воле, чувстве меры, необходимых для поддержания мира… — За тем, помолчав, он добавил: — Может быть, те, кто, как я, испытывает отвращение к войне, повинуются, в сущности, своим личным побуждениям, так сказать, органически им свойственным… их внутренней конституции противна идея войны… Может быть, с научной точки зрения было бы правильно рассматривать инстинкт разрушения как естественный. Это, по-видимому, находит подтверждение у биологов… Видите ли, — продолжал он, еще раз переменив тему, — комичнее всего то, что среди настоящих и подлинно важных европейских проблем, которые надо внимательно изучать, для того чтобы их разрешить, я не вижу ни одной буквально ни одной… которую можно было бы разрубить одним ударом, как гордиев узел, покончить с ней путем войны… Что же получается?
