— Возможно, что их двенадцать миллионов, но ведь большинство — только
— Если только, — возразил Жак, — эти силы сопротивления, дремлющие в спокойное время, не поднимутся ввиду надвигающейся опасности и не окажутся внезапно неодолимыми!.. Разве, по-вашему, могучее забастовочное движение в России не парализует сейчас царское правительство?
— Вы ошибаетесь, — холодно сказал Рюмель! — Позвольте мне заявить вам, что вы запаздываете по меньшей мере на сутки… Последние сообщения, к счастью, совершенно недвусмысленны: революционные волнения в Петербурге подавлены. Жестоко, но о-кон-чатель-но.
Он еще раз улыбнулся, словно извиняясь за то, что правда, бесспорно, на его стороне. Затем, переведя взгляд на Антуана, выразительно посмотрел на ручные часы:
— Друг мой… К сожалению, мне некогда…
— Я к вашим услугам, — сказал Антуан, поднимаясь. Он опасался реакции Жака и рад был поскорее прервать этот спор.
Пока Рюмель с безукоризненной любезностью прощался с присутствующими, Антуан вынул из кармана конверт и подошел к брату:
— Вот письмо к нотариусу. Спрячь его… Ну, как ты находишь Рюмеля? — рассеянно добавил он.
Жак только улыбнулся и заметил:
— До какой степени наружность у него соответствует внутреннему содержанию!..
Антуан, казалось, думал о чем-то другом, чего не решался высказать. Он быстро огляделся по сторонам, удостоверился, что никто его не слышит, и, понизив голос, произнес вдруг деланно безразличным тоном:
— Кстати… А как ты, случись война?.. Тебе ведь дали отсрочку, правда? Но… если будет мобилизация?
Жак, прежде чем ответить, мгновение смотрел ему прямо в лицо. («Женни наверняка задаст мне тот же вопрос», — подумал он.)
— Я не допущу, чтобы меня мобилизовали, — решительно заявил он.
Антуан, чтобы не выдать себя, глядел в сторону Рюмеля и не показал даже вида, что расслышал.
Братья разошлись в разные стороны, не добавив ни слова.
— Уколы ваши действуют замечательно, — заявил Рюмель, как только они оказались вдвоем. — Я чувствую себя уже значительно лучше. Встаю без особых усилий, аппетит улучшился…
— По вечерам не лихорадит? Головокружений нет?
— Нет.
— Можно будет увеличить дозу.
Комната рядом с врачебным кабинетом, в которую они зашли, была облицована белым фаянсом. Посредине стоял операционный стол. Рюмель разделся и покорно растянулся на нем.
Антуан, повернувшись к нему спиной и стоя перед автоклавом, приготовлял раствор.
То, что вы сказали, утешительно, — задумчиво проговорил он.
Рюмель взглянул на него, недоумевая, — говорит ли он о его здоровье или о политике.
— Но тогда, — продолжал Антуан, — почему же допускают, чтобы пресса так тенденциозно подчеркивала двуличие Германии и ее провокационные замыслы?
— Не «допускают», а даже поощряют! Надо же подготовить общественное мнение к любой случайности…
Он говорил очень серьезным тоном. Антуан резко повернулся. Лицо Рюмеля утратило выражение хвастливой уверенности. Он покачивал головой, вперив в пространство неподвижный, задумчивый взгляд.
— Подготовить общественное мнение? — переспросил Антуан. — Оно никогда не допустит, чтобы из-за интересов Сербии мы были втянуты в серьезные осложнения!
— Общественное мнение? — сказал Рюмель с гримасой человека, всему знающего цену. — Друг мой, проявив некоторую твердость и хорошо профильтровав информацию, мы в три дня повернем общественное мнение
— Ну, это как сказать! — возразил Антуан, подходя ближе. Пропитанной эфиром ваткой он протер место укола и быстрым движением запустил иглу глубоко в мышцу. Молча наблюдал он за шприцем, где быстро понижался уровень жидкости, затем вынул иглу.
— Французы, — продолжал он, — восторженно приняли франко-русский союз. Но сейчас им впервые приходится подумать, к чему он их обязывает… Полежите минутку… О чем, собственно, гласит наш договор с Россией? Никому это не известно.
Он не задал прямого вопроса, но Рюмель охотно дал ответ.
