«Почему, на худой конец, не отправиться товаро-пассажирским в ноль пятнадцать? Ехать придется дольше, но зато я смогу вечером побывать на бульварах…»
Из соседней квартиры доносился женский голос, звонкий и дрожащий; женщина, видимо, гладила, по временам ее пение прерывалось стуком утюга, который ставили на керосинку.
«Тр. — это Траутенбах… сомнения нет… Что он такое задумал? И почему он захотел, чтобы это был я?»
Он отер пот с лица. Его одновременно обуревали и восторг при мысли о настоящем деле, о таинственном характере данного ему поручения, об опасностях, которым придется подвергнуться, и отчаянье, оттого что надо будет расстаться с Женни.
«Раз они назначают мне свидание в среду в Брюсселе, — подумал он, — ничего не помешает мне, если все пройдет благополучно, в четверг вернуться в Париж…»
Эта мысль успокоила его. В конце концов, ведь речь идет лишь о трехдневной отлучке.
«Надо сейчас же предупредить Женни… У меня только-только хватит времени, если в четверть пятого я хочу быть у Монпарнасского вокзала…»
Не будучи уверен в том, что ему удастся вернуться к себе до отъезда, он вынул все из бумажника, сложил свои личные документы и письма в пакет и на всякий случай написал на нем адрес Мейнестреля. При нем остались только документы Эберле, привезенные Ванхеде.
Затем он отправился на улицу Обсерватории.
Женни так быстро открыла на его звонок, словно она со вчерашнего дня ждала его на том месте, где он с нею простился.
— Плохие новости, — пробормотал он, даже не поздоровавшись. — Сегодня вечером я должен уехать за границу.
Она пролепетала:
— Уехать?
Она сильно побледнела и смотрела на него в упор. Он казался таким несчастным, оттого что вынужден был причинить ей это огорчение, что ей хотелось скрыть от него свое собственное отчаяние. Но потерять Жака во второй раз — такое испытание было для нее непосильно…
— Я вернусь в четверг, самое позднее — в пятницу, — поспешно добавил он.
Она стояла, опустив голову. При этих словах она глубоко вздохнула. На щеках опять появился легкий румянец.
— Три дня! — продолжал он, заставляя себя улыбнуться. — Это недолго, три дня… ведь мы будем счастливы всю жизнь!
Она подняла на него боязливый, вопрошающий взгляд.
— Не расспрашивайте меня, — сказал он. — Мне поручено одно дело. Я должен ехать.
При слове «дело» на лице Женни появилось выражение такой тревоги, что Жак, хотя он не знал даже, для чего его посылают в Германию, решил ее успокоить:
— Мне придется только повидаться с некоторыми иностранными политическими деятелями… И так как я бегло говорю на их языке…
Она внимательно смотрела на него. Он оборвал на полуслове и указал на развернутые газеты, лежавшие на столе в передней.
— Вы видите, что происходит?
— Да, — лаконически ответила она тоном, который достаточно ясно показывал, что теперь она так же хорошо, как и он, сознает всю серьезность происходящих событий.
Он подошел к ней, схватил обе ее руки, сложил их вместе и поцеловал.
— Пойдемте
Она наконец улыбнулась и пошла впереди него по коридору.
— От вашей матери нет никаких известий?
— Нет, — ответила она, не оборачиваясь. — Мама должна была прибыть в Вену сегодня после двенадцати. Я не рассчитываю получить телеграмму раньше завтрашнего дня.
В комнате все было приготовлено для его встречи. Благодаря опущенной шторе освещение казалось особенно уютным. Комната была прибрана, на окне висели свежевыглаженные занавески, часы были заведены. В одном углу письменного стола стоял букет душистого горошка.
Женни остановилась посреди комнаты и смотрела на Жака внимательным, слегка обеспокоенным взором. Он улыбнулся, но ему не удалось вызвать ответную улыбку.
— Что же, — произнесла она нетвердым голосом, — значит, правда? Только несколько минут?
Он устремил на нее нежный, ласковый, немного слишком пристальный взгляд: это не был отсутствующий взгляд — скорее даже настойчивый и внимательный, но тем не менее Женни почувствовала легкую тревогу. У нее было ощущение, что с того момента, как он пришел, этот задумчивый взгляд еще ни разу не проник по-настоящему в глубь ее глаз.
Он увидел, что у Женни дрожат губы. Он взял ее за руки и прошептал:
— Не отнимайте у меня мужества…
Она выпрямилась и улыбнулась ему.
— Ну, вот и хорошо, — сказал он, усаживая ее в кресло. Затем, не объясняя хода своих мыслей, сказал вполголоса: — Надо верить в себя. Даже больше — надо верить только в себя… Твердую основу в своей внутренней жизни находит только тот, кто ясно осознал, в чем его судьба, и всем пожертвовал этому.
— Да, — прошептала она.
— Осознать свои силы! — продолжал он, словно говоря с самим собою. — И подчиниться им. И тем хуже, если другие считают их злыми силами…
— Да, — повторила она, снова опустив голову.
