Струя воздуха, овевающая его лоб, горяча, но колыхание шторы создает иллюзию прохлады. Напротив него подскакивает при каждом толчке его саквояж: желтый парусиновый саквояж, выцветший, туго набитый, словно котомка пилигрима, — старый товарищ, который не изменил и в последнем путешествии… Жак наспех засунул в него кое-какие бумаги, немного белья, что попало, без разбора, с полнейшим равнодушием. Он и так едва успел на экспресс. Подчиняясь инструкциям Мейнестреля, он выехал из Женевы, собравшись в один час, никому не оставив адреса, ни с кем не повидавшись. Он ничего не ел с самого утра, не успел даже купить папирос на вокзале. Ничего. Зато он уехал. И на этот раз это действительно отъезд: одинокий, безымянный, — без возврата. Не будь этой жары, этих раздражающих мух, этого грохота, бьющего по черепу, словно молот по наковальне, он чувствовал бы себя спокойным. Спокойным и сильным. Тревога, отчаяние, пережитые за последние дни, остались позади.
Он на секунду закрывает глаза. Но тут же открывает их снова. Чтобы вновь пережить свою мечту, ему незачем углубляться в себя…
Он проносится над самыми гребнями холмов, спускается к синим долинам, пролетает над лугами, лесами, над городами… Он сидит в кабине позади Мейнестреля. У его ног — груда воззваний. Мейнестрель подает знак. Аэроплан приблизился к земле. Внизу — синие шинели, красные штаны, мундиры feldgrau…[60] Жак нагибается, хватает охапку листовок, бросает вниз. Мотор гудит. Аэроплан летит в лучах солнца. Жак нагибается, выпрямляется, безостановочно сбрасывает тучу белых бабочек. Мейнестрель смотрит на него через плечо. Он смеется!
Мейнестрель… Мейнестрель — это стержень, вокруг которого вращается мысль Жака о его миссии.
Жак только что от него. Как не похож был сегодняшний Мейнестрель на вчерашнего! Прежний вождь! Разогнувшаяся спина, точные, быстрые движения. Аккуратно одет, обут: он только что выходил куда-то. И в первую же минуту эта торжествующая улыбка! «Дело идет на лад! Нам повезло. Все обойдется легче, чем я предполагал. Мы сможем вылететь через три дня». Мы? Жак, еще не решаясь понять, пробормотал несколько невнятных слов: «…есть люди, чья жизнь слишком драгоценна… Они являются душой организации… рисковать ими было бы преступно…» Но Пилот взглядом оборвал его; движение плеч, сопровождавшее этот жесткий взгляд и смягчавшее его, казалось, говорило: «Я никуда больше не гожусь и никому не нужен…» Затем он выпрямился и быстро заговорил: «Без фраз, малыш… Ты должен немедленно уехать в Базель. По многим причинам. Поднявшись над границей, наш аэроплан сейчас же окажется в Эльзасе. Каждому своя задача: я готовлю птицу, ты — листовки. Прежде всего надо составить текст. Трудно — но, очевидно, ты уже думал над этим. Затем отпечатать его. Для этого — Платнер. Ты незнаком с ним? Вот записка. Он владелец книжного магазина на Грейфенгассе. У него есть типография, надежные люди. Там все говорят по-немецки не хуже, чем по-французски. Они переведут твое воззвание. За несколько ночей они отпечатают тебе миллион экземпляров на двух языках. На всякий случай пусть все будет готово к субботе. Полных три дня. Успеть можно… Не пиши писем. Ни мне и никому другому: за корреспонденцией следят. Если что-нибудь случится, я дам тебе знать через кого-либо из знакомых. Адрес здесь, в этом конверте. Вместе с другими точными инструкциями. И несколько карт… Нет, оставь! Ты рассмотришь это в дороге… Итак, встретимся на границе. Пункт, день и час будут назначены мной… Согласен? — Только теперь его лицо смягчилось и голос слегка дрогнул: — Так вот, есть подходящий поезд на Базель в половине первого. — Он подошел ближе и положил обе руки на плечи Жака: — Благодарю… Ты оказываешь мне большую услугу…» Его взгляд затуманился. Секунду Жаку казалось, что сейчас Мейнестрель обнимет его. Но Пилот, напротив, резким движением отдернул руки. «Я неизбежно кончил бы идиотским поступком. А этот может, по крайней мере, оказаться полезным. — И, прихрамывая, он подтолкнул Жака к двери: — Опоздаешь на поезд. До скорого свидания!»
Жак встает и подходит к окну, чтобы немного подышать воздухом. Он выглядывает наружу: знакомый пейзаж — озеро и Альпы, освещенные августовским солнцем, — в последний раз сияет перед его глазами, но он не видит его.
