– На голубчик, позабавься, если у тебя есть настроение смеяться. Я вынослив, но тут мне показалось, что меня ударили в живот! "Боннэ руж" газета Мерля и Альмерейды! За одну ночь она превратилась в рупор правительства Пуанкаре! Кто бы мог подумать! Посмотри.
Пока Мурлан снимал с гвоздя свою блузу и яростно натягивал ее на себя, Жак вполголоса прочитал:
– "Мы уполномочены официально заявить, что правительство не воспользуется списком Б… Правительство доверяет французскому народу и, в частности, рабочему классу. Всем известно, что оно пыталось – и еще пытается – сделать все возможное, чтобы сохранить мир. Вполне определенные заявления наиболее решительных революционеров…"
– "Наиболее решительных революционеров"!.. Сволочи! – проворчал Мурлан.
– "…таковы, что они полностью успокаивают правительство… Все французы сумеют исполнить свой долг… Это-то и хотелось подчеркнуть правительству, отказываясь использовать список Б".
– Ну? Что ты об этом думаешь, мальчик? Я прочел два раза, прежде чем хорошенько понял, что это означает. Ничего не поделаешь – факт очевиден… Это означает следующее: французский пролетариат так весело соглашается на их войну и сопротивление рабочего класса столь мало опасно, что правительство отказывается от профилактических арестов… Понимаешь? Оно как бы обращается ко всем революционерам и ласково треплет их за ушко: "Ах вы, забияки, мы прощаем вам вашу строптивость! Идите и выполняйте свой солдатский долг!" Добренькое правительство с веселым смехом рвет черные списки и оставляет неблагонадежных на воле… Потому, что сегодня неблагонадежные – не в счет. Понимаешь?
Он смеялся, и в этом необычном, громком, режущем смехе, искажавшем его лицо – лицо старого Христа, – было что-то пугающее.
– Неблагонадежных нет! Их больше нет! Понимаешь, что это значит? И представляешь себе, какие категорические заверения должны были дать министерству лидеры революционных партий, чтобы правительство обрело такую уверенность в себе! Чтобы оно могло без всякого риска позволить себе подобный жест великодушия в первый же день войны! Они попросту выдали нас правительству, эти негодяи!.. Да! Теперь конец. Безусловно, конец! Теперь командует генеральный штаб. Слово принадлежит теперь не тем, кто идет воевать, а тем, кто делает войну!
Заложив руки за спину под развевающейся блузой, он отошел на несколько шагов.
– И все же, черт побери, – вскричал он вдруг, круто повернувшись, – и все же я не могу этому поверить! Не могу поверить, что это действительно конец!
Жак вздрогнул.
– И я тоже, – глухо проговорил он. – Я не могу поверить, что больше ничего нельзя сделать! Даже сейчас!
– Даже сейчас! – как эхо, отозвался Мурлан. – И тем более через несколько дней, через несколько недель, когда все это жалкое стадо понюхает пороху!.. Ах, если бы Кропоткин был здесь!.. Или кто-нибудь другой, все равно кто, кто-нибудь, кто сказал бы то, что надо сказать, и сумел бы заставить себя слушать! Наши товарищи подчинились этой войне, потому что им налгали, потому что лишний раз злоупотребили их доверием. Но, быть может, достаточно было бы какого-нибудь пустяка, внезапного пробуждения сознания, чтобы все сразу переменилось!
Жак вскочил, точно его хлестнули кнутом.
– Что?.. Пустяка? Какого пустяка? – Он шагнул к Мурлану. – Что, по-вашему, можно сделать? Скажите!
Его голос прозвучал так странно, что Женни повернула к нему голову и на секунду замерла с полуоткрытым ртом, охваченная страхом.
Мурлан с озадаченным видом смотрел на Жака; тот пробормотал еще раз:
– Что вы думаете? Скажите!
Мурлан несколько смущенно пожал плечами.
– Что я думаю, мальчик? Разумеется, это глупости… Я говорю… Я высказываю то, что приходит мне в голову. Ведь все это так нелепо! Я не могу запретить себе надеяться, несмотря ни на что, надеяться даже сейчас, надеяться вопреки всему!.. Народы, – и наш не меньше, чем тот, соседний, обмануты так явно! Кто знает? Достаточно было бы…
Жак в упор смотрел на старика.
– Достаточно чего?
– Достаточно было бы… Я не знаю и сам… Но если бы вдруг внезапная вспышка сознания разорвала эту толщу лжи, разделяющую две армии! Если бы вдруг все эти несчастные, внезапно прозрев, поняли, по ту и другую сторону линии огня, что их одинаково втравили в это грязное дело, то не кажется ли тебе, что все они поднялись бы в едином порыве негодования, возмущения и все вместе обратили свои штыки против тех, кто привел их туда!..
Веки Жака задрожали, словно он вдруг увидел перед собой ослепительный свет. Потом он опустил глаза, подошел к Женни, не видя ее, и сел.
Наступила минута неловкого молчания. У всех троих было смутное ощущение, что произошло что-то важное, что-то такое, в чем они не отдавали себе ясного отчета.