- Все дело еще впереди! - произнес он тихо и задумчиво. - Все. Подготовка пролетариата предполагает громадные и координированные усилия, а они еще едва лишь наметились. Я буду говорить об этом в Вене. Все дело еще впереди, - повторил он еще раз очень тихо. - Правда, девочка? - Он бегло улыбнулся, затем его взгляд пробежал по кругу слушателей, и на лбу его появились складки. - Пример: почему у Интернационала до сих пор нет своего ежемесячного журнала и даже еженедельного? Какого-нибудь "Европейского бюллетеня", который издавался бы на всех языках, общего органа всех рабочих организаций всех стран? Я буду говорить об этом на конгрессе. Это лучший способ для вождей давать одновременно единый ответ миллионам пролетариев, которые во всех странах задают себе примерно одни и те же вопросы. Это лучший способ дать возможность всем трудящимся, состоящим в партии или нет, быть полностью в курсе мирового политического и экономического положения. Это в современных условиях один из лучших способов еще больше развить у рабочего интернациональные рефлексы: следует добиться, чтобы металлист Моталы{352} или ливерпульский докер ощущали как события своей собственной жизни любую стачку, где бы она ни вспыхнула, - в Гамбурге, в Сан-Франциско, в Тифлисе! Надо, чтобы каждый рабочий, каждый крестьянин, возвращаясь в субботу вечером после работы к себе домой, находил на своем столе журнал и брал его в руки, зная, что в тот же миг он находится в руках пролетариев всего мира; надо, чтобы он мог прочесть новости, статистические данные, указания, очередные инструкции, которые, как он знал бы, читаются в тот же миг во всем мире всеми теми, кто, подобно ему, сознает права масс, - уже одно это обладало бы ис-клю-чи-тель-ной воспитательной силой! Не говоря уже о том, что на правительства это произвело бы впечатление...
Последние фразы следовали одна за другою с такой быстротой, что их трудно было разобрать. Он прервал свою речь, заметив Жанота, докладчика, который входил в комнату, окруженный несколькими друзьями.
И все завсегдатаи "Локаля" поняли, что Пилот в этот вечер больше ничего не скажет.
VIII
Жак не знал Жанота. Он оказался именно таким, как его описывала Альфреда. Коренастый, немного натянутый, в старомодном черном костюме, он на цыпочках прошел через комнату, и его смиренные движения и жесты церковного служки плохо согласовывались с торжественным выражением его лица, увенчанного копною волос какой-то баснословной белизны, волос, подобных гриве геральдического зверя.
Жак встал. Воспользовавшись сутолокой представлений и приветствий, чтобы незаметно исчезнуть, он прокрался в самую дальнюю комнатку и стал дожидаться Мейнестреля.
Тот и в самом деле не замедлил появиться. Как всегда - в сопровождении Альфреды.
Беседа была краткой. Мейнестрель в несколько минут извлек из папки дела "Гиттберг - Тоблер" пять-шесть документов, на которых основывалось обвинение. Он передал их Жаку и прибавил записку к Хозмеру. Затем он дал несколько общих советов относительно фактической стороны расследования.
После этого он поднялся.
- А теперь, девочка, обедать!
Альфреда быстро собрала разбросанные бумаги и уложила в портфель.
Мейнестрель подошел к Жаку. Он разглядывал его секунду-другую. Дружеским тоном, совершенно не похожим на тот, в котором только что вел с ним разговор, он вполголоса спросил:
- Что у тебя сегодня не ладится?
Жак, немного смутясь, удивленно улыбнулся:
- Да все в порядке!
- Тебе не хочется ехать в Вену?
- Наоборот. Откуда вы взяли?..
- Только что мне показалось, будто ты озабочен.
- Да нет...
- Какой-то... бесприютный...
Жак еще шире улыбнулся.
- Бесприютный, - повторил он. По его плечам пробежала легкая дрожь усталости, и улыбка погасла. - Бывают дни, когда неизвестно почему чувствуешь себя больше чем когда-либо... бесприютным... Вы, должно быть, тоже это знаете, Пилот?
Мейнестрель, не отвечая, сделал два шага, отделявшие его от двери, и обернулся, чтобы убедиться, что Альфреда уже готова. Он открыл дверь и пропустил Альфреду вперед.
- Разумеется, - сказал он затем очень быстро, бегло улыбнувшись Жаку. Это нам знакомо... Это нам знакомо.
"Локаль" опустел. Монье расставлял стулья и наводил некоторый порядок. (По субботам и воскресеньям собрания обычно затягивались до поздней ночи. Но в этот вечер большинство завсегдатаев условилось о встрече после обеда в зале Феррер, на докладе Жанота.)
Мейнестрель дал Альфреде немного опередить их. Он взял Жака под руку и спускался по лестнице, слегка волоча больную ногу.
- Мы одиноки, дружок... Надо смириться с этим раз навсегда. - Он говорил быстро и тихо; он сделал паузу, его взгляд скользнул вслед Альфреде, и он повторил еще тише: - Всегда одиноки. - Это было сказано тоном самого объективного признания факта, без малейшего оттенка грусти или сожаления. Однако у Жака появилась уверенность, что Пилот в этот вечер думал о чем-то личном.
