Тем временем Антуан перед уходом запирал ящики письменного стола.
- Знаешь, - пробормотал он, - чем я занимался только что, когда пришел домой? Искал свой воинский билет, чтобы посмотреть, куда являться по мобилизации... - Он уже не улыбался и спокойным тоном добавил: - Компьень... И в первые сутки!..
Братья молча обменялись взглядами. После минутного колебания Жак серьезно сказал:
- Я уверен, что сегодня утром тысячи людей по всей Европе сделали то же самое...
- Бедняга Рюмель, - продолжал Антуан, когда они спускались по лестнице. - Он очень переутомился за зиму и должен был на днях ехать в отпуск. А теперь - по-видимому, из-за всех этих историй, - Бертело{610} попросил его отказаться от каникул. Тогда он явился ко мне, чтобы я помог ему выдержать эту нагрузку. Я начал лечение. Надеюсь, что удастся.
Жак не слушал. Только что он убедился, что сегодня, сам не зная почему, снова ощутил к Антуану братскую любовь, горячую, но в то же время требовательную и неудовлетворенную.
- Ах, Антуан, - вырвалось у него, - если бы ты лучше знал людей, массы, трудовой народ, насколько ты был бы... другим! (И в тоне его слышалось: "Насколько ты был бы лучше... И ближе ко мне!.. Как хорошо было бы любить тебя по-настоящему...")
Антуан, шагавший впереди него, обернулся с обиженным видом:
- А ты думаешь, я их не знаю? После пятнадцатилетней работы в больнице? Ты забываешь, что вот уже пятнадцать лет каждое утро я только и делаю, что общаюсь с людьми... Людьми из всех слоев общества - заводскими рабочими, населением предместий... И я, врач, вижу людей, каковы они есть: людей, с которых страдание сбросило все маски! Неужели ты думаешь, что мой опыт не стоит твоего!
"Нет, - подумал Жак с упрямым раздражением. - Нет, это не одно и то же".
Минут через двадцать Антуан, выйдя из министерства с озабоченным лицом, вернулся к автомобилю, в котором его дожидался Жак.
- Там у них точно пожар, - пробурчал он. - Люди как ошалелые мечутся из отдела в отдел... Из всех посольств поступают телеграммы... Они с беспокойством ждут ответа на ультиматум; Сербия должна передать его сегодня вечером... - И, не отвечая на немой вопрос брата, Антуан спросил его: - Тебе куда надо?
Жак едва не сказал: "В Юма". Но ограничился ответом:
- В район Биржи.
- Туда я не смогу тебя довезти, опоздаю. Но если хочешь, доедем вместе до площади Оперы.
Усевшись в машине, Антуан сейчас же заговорил:
- У Рюмеля очень озабоченный вид... Судя по утренним разговорам в кабинете министра, большое значение придается официальной ноте германского посольства, в которой заявлено, что австрийская нота не ультиматум, а только "требование ответа в кратчайший срок". Говорят, на дипломатическом жаргоне это означает очень многое: с одной стороны, что Германия стремится немного смягчить серьезность предпринятых Австрией шагов, с другой - что Австрия не отказывается от переговоров с Сербией...
- Значит, уже до этого дошло? - сказал Жак. - До того, что люди цепляются за подобные словесные тонкости?
- Вообще-то говоря, поскольку казалось, что Сербия готова капитулировать почти без оговорок, еще сегодня утром там все надеялись на лучшее.
- Но?.. - нетерпеливо спросил Жак.
- Но только что пришло известие, что Сербия мобилизует триста тысяч человек и что сербское правительство, боясь оставаться в Белграде, слишком близко от границы, сегодня вечером намеревается покинуть столицу и переехать в центральный район страны. Из чего можно заключить, что сербский ответ вовсе не будет капитуляцией, как на это надеялись, и что Сербия имеет основания предвидеть вооруженное нападение...
- А Франция? Собирается она действовать, что-нибудь предпринять?
- Рюмель, естественно, всего сказать не может. Но насколько я его понял, в настоящий момент большинство членов правительства считает, что следует проявить твердость и в случае необходимости открыто проводить подготовку к войне.
- Опять политика устрашения!
- Рюмель говорит, - и ясно, что именно таковы указания, данные на сегодня: "При создавшемся положении вещей Франция и Россия могут удержать центральные державы от выступления лишь в том случае, если покажут, что готовы на все". Он говорит: "Если хоть один из нас отступит - война неизбежна".
- И у всех у них, разумеется, есть при этом задняя мысль: "Если, несмотря на нашу угрожающую позицию, война все же разразится, наши приготовления дадут нам преимущество!"
- Конечно. И, по-моему, это вполне правильно.
- Но центральные державы, должно быть, рассуждают точно так же! воскликнул Жак. - Куда же мы в таком случае идем?.. Штудлер прав: опаснее всего эта агрессивная политика!
- Надо полагаться на специалистов этого дела, - нервно отрезал Антуан. - Они, наверное, лучше нас знают, как поступать.
Жак пожал плечами и замолчал.
Автомобиль приближался к Опере.
- Когда мы с тобой увидимся? - спросил Антуан. - Ты остаешься в Париже?
Жак сделал неопределенный жест.
- Не знаю еще...
Он уже отворил дверцу. Антуан тронул его за рукав.
