— Теперь можно и домой. Я думаю, что мы за полдня пробьём все проходы, израсходовав по пятьсот — шестьсот гранат на каждой из них, прикинул он вслух. — Если я выбуду из строя, ты заменишь меня на наблюдательном пункте.
— Слушаюсь! Я сегодня внимательно следил за всей пристрелкой и хорошо запомнил, где нужно разрушать проволоку. Только прошу Вас: берегите себя в бою, — просил прапорщик.
Было уже около полудня, когда они вернулись на батарею. Солнце немилосердно припекало. Люди и лошади укрывались от жары в тени деревьев. Батарея казалась вымершей. Фронт молчал. Воспользовавшись этим, Кремнёв и Павленко занялись уточнением организации связи с пехотой во время наступления. Сологубенко чертил различные панорамы, иллюминовал карты. Крутиков с фельдфебелем обсуждал текущие хозяйственные вопросы. Солдаты чинили одежду, стирали бельё или просто вели нескончаемые разговоры о том, скоро ли выйдет «замирение» и дадут ли им после войны землю.
Среди призванных из запаса солдат были и участники русско-японской войны. Первую революцию они пережили, находясь в рядах армии. Видели и волнения рабочих, и крестьянские восстания, в госпиталях, на фронте в окопах встречались с интересными людьми — большевиками, агитаторами. Над многим приходилось задуматься солдатам, и поэтому теперь они лучше других разбирались в политике, событиях и имели своё мнение о том, что будет после войны.
— Никакой прирезки земли не будет, коли мы её сами себе не прирежем! — неторопливо говорил наводчик Солопов, Георгиевский кавалер ещё за японскую войну. — Воюем мы, братки, свою кровь проливаем, а доходы от войны получают генералы да помещики: генералы — чины, кресты, ордена, а помещики деньги. Им почёт и уважение, а нам только деревянные кресты да три аршина земли.
— Пусть бы тогда генералы да помещики войну воевали, а нас отпустили по домам, — заметил ещё не старый кадровый бомбардир-наводчик Грунин.
— Без солдатской кровушки войны не будет. Господа не больно охочи свою проливать. На то, мол, мужик нужон, чтоб было кого убивать за Росею-матушку да за царя-батюшку, — заметил рядовой Кедров, из луганских рабочих.
— А мы все враз домой подадимся. Пущай, кому охота, в окопах вшей кормят, — вмешался в разговор телефонист Петров.
— Так тебя, дурака, и отпустят с фронта. На войне, брат, всё продумано. Вперёд на немца бежать разрешается, а как в тыл подашься, тебя мигом схватят жандармы да полиция. На то они и поставлены. Они знают: коль солдат побежал из окопов, то их заместо солдат пошлют на фронт кому же охота свою шкуру под пули подставлять? Тебя словят и начальству представят: так, мол, и так — дезертир, надобно его поскорей обратно в окопы загнать, а то некому господ от немца защищать, — пояснил Кедров.
— Да, дело тут тёмное… Ну, мне надо идти в пехоцкие окопы, сменять телефониста. — И Петров отошёл.
Приближение Крутикова заставило солдат замолчать. Штабс-капитан, заметив на траве окурки от солдатских цигарок и мелкие бумажки, приказал тщательно подмести около орудий.
— Что твой театр: ни плюнь, ни окурка наземь не брось, — ворчал Солопов, подметая около своего орудия.
Когда всё было убрано и подметено, Крутиков успокоился и ушёл.
Уже в сумерки к дому лесника подъехала группа всадников, оказавшихся командирами и офицерами тяжёлой батареи, приданной 102-й дивизии. Они сообщили, что батарея подойдёт на рассвете, и, чтобы не терять даром времени, принялись по карте знакомиться с лежащим впереди участком фронта. За ними прибыли офицеры 39-го мортирного дивизиона, тоже направленного в район расположения 102-й дивизии.
Офицеров угостили чаем, подробно рассказали им о расположении наших и немецких окопов и, в ожидании подхода батарей, предложили вздремнуть на сеновале.
— Подваливают, однако, батареи на наш участок. Видимо, ему придается большое значение, — заметил Кремнёв, когда офицеры ушли.
Крутиков взглянул на часы. Было уже около полуночи.
— Надо думать, что сегодня никто больше нас не навестит, — проговорил он, — можно, пожалуй, и на боковую.
Через десять минут все спали на походных кроватях, а ещё через четверть часа к домику подкатил автомобиль, и в дверь громко постучались.
— Прошу прощения за беспокойство, — прогудел густой протодьяконовский бас, и в комнате появилась огромная фигура в кожаном пальто. — Командир особой тяжёлой батареи капитан Борейко прибыл для выбора позиции в этом районе.
Кремнёву пришлось снова подняться и зажечь свечу. Он пригласил Борейко присесть к столу и развернул свою карту.
— У нас уже побывал один командир тяжёлой батареи. Сейчас он спит в сарае.
— Какой части? — спросил приезжий.
— Первого тяжёлого дивизиона шестидюймовых гаубиц.
— У нас калибр немного побольше — двенадцатидюймовые английские гаубицы Виккерса, — усмехнулся Борейко.
— Ого! Я даже не слыхал ещё о таких пушках, — вскочил с постели Павленко. — Нельзя ли на них посмотреть?
— Отчего же нельзя? Через час батарея подойдёт. Завтра днём Вы их увидите во всей красе и мощи.
— Вы, если так можно выразиться, сверхтяжёлая артиллерия, — улыбнулся Кремнёв.
— Около того.
