— Нашлись солдаты и кое-кто из офицеров, поняли генеральский шахер-махер, перестали их слухать и решили сами добираться домой.
Енджеевский делал вид, что не слышит этих крамольных слов. О самом Енджеевском солдаты подробно допрашивали Блохина и Зуева.
— Геройский командир! Одно Вам скажу, знаем его ещё с японской войны! Начальство его не жаловало. Ни крестов, ни орденов ему не давали. Для солдат — отец родной. Неужто среди Вас нет солдат его роты, батальона или полка? Они должны тоже его знать.
— Ну, я знаю их благородию, — охотно отозвался молоденький солдат. Он у нас в полку совсем недавно. Перед самой войной прибыл с другой части. Роту получил и сразу начал обучать стрельбе да перебежкам, а парады всё отменил. Мы, говорит, должны быть готовы к войне, а не к смотру, хотя бы и царскому. Порядок навёл в роте. За солдатским харчем следил, чтобы не обворовывали нас. Морду не бил и даже по-матерному не ругается. Чисто с барышнями обращался с солдатами. На войне зря в огонь не посылал. Вчера под Нейдебургом немец наш полк начисто разбил. Зашёл во фланг и тыл. Мало кто и ушёл из закружения, и штабс-капитан взяли на себя командование всеми, кто от полков остался. Сейчас только на него и надежда, что выберемся отсюда, — с гордостью рассказывал словоохотливый солдат о своём командире.
Уже совсем стемнело, когда Енджеевский решил идти на прорыв. Артиллеристам он приказал следовать последними и наблюдать, что делается в тылу. Едва солдаты ушли с поляны, как на неё хлынули новые части…
Тем временем на опушку леса выехала группа всадников с казачьим конвоем.
Блохин глаза раскрыл от удивления. Толкнув Зуева кулаком в бок, он проговорил:
— Глянь-ка, сколько превосходительств пожаловало. Один одного важнее. И с казачьим конвоем. Не иначе как штаб.
— Дядя Филя, такой спектакль увидишь не каждый день! Давай посмотрим, что дальше будет, — взмолился Вася. — Лежнёв, мигом разузнай у казачков, что это за птицы.
Между тем ружейная и пулемётная стрельба становилась всё слышнее. Было очевидно, что немцы, приближаясь, стягивали кольцо окружения. Генералы нервничали. Запыхавшись, прибежал Лежнёв и сообщил, что перед ними сам генерал Клюев, командующий 13-м армейским корпусом, со своим штабом.
— Пора, пора! — услышали разведчики голос Клюева. — Где же запропастился казак с пикой? Привяжите к ней белую простыню вместо флага и с трубачом отправляйтесь навстречу немцам.
Но никто не торопился выполнять позорную роль парламентёра, извещавшего врага о сдаче штаба корпуса. Наконец Клюев вызвал одного из штабных офицеров, лично ему вручил злосчастную пику с простыней и приказал ехать к немцам. Выбрали место, откуда меньше всего слышалась стрельба и офицер в сопровождении трубача шагом поехал навстречу своему позору.
— Нешто и впрямь сейчас сдадутся немцам? — упавшим голосом сказал Лежнёв.
Скоро стали слышны звуки горна с той стороны, куда уехал офицер с белым флагом. Стрельба стала стихать. Из лесу вышел немецкий офицер и с ним несколько солдат. Рядом русский штабной офицер нёс белый флаг.
Немец громко справился, кто из русских начальников является старшим и имеет право отдать распоряжение о капитуляции. Он довольно чисто говорил по-русски.
Приложив руку к козырьку, к нему подошёл сам Клюев и так же громко по-немецки доложил, кто он и почему решил капитулировать. Зуев поспешил перевести Блохину и Лежневу генеральскую речь.
— Считаю положение на фронте моего корпуса совершенно безнадёжным и дальнейшее сопротивление бесполезным. Прошу принять от меня безоговорочную капитуляцию.
— Очен карош! Не будем напрасно убивайт люди. Я сейчас доложу в штаб армия генералу фон Гинденбургу. Если он разрешит принят капитулянц, война будет кончена. Прошу здесь подождайт. Оставляю свой офицерен и драй солдатен под Ваш ответ. — И немец ушёл.
Генералы сразу бойко и громко заговорили между собой, весело подсмеиваясь над чем-то. Всем захотелось есть, стали звать денщиков с консервами. Откуда-то появилась водка. Генералы налили себе и немецкому офицеру, чокнулись за мир. Всё это напоминало скорее эпизод на закончившихся манёврах, чем позорную капитуляцию на войне.
— Ну и ну! — проговорил Блохин, плюнул и зло выругался. — Сейчас бы пушку да прямой наводкой по этой сволочи.
— Братцы, тикать надо, — взмолился Лежнёв. — А то, неровен час, и мы застрянем у немца.
Было необычно тихо. Перестрелка прекратилась. Уставшие от боёв и бессонницы солдаты бросали ненужные им более винтовки на землю и сами валились на траву. Артиллеристы потихоньку стали отходить в лес, но неожиданно натолкнулись в темноте на немецких солдат.
— Цурюк! — услышали они команду.
— Попались, — произнёс Лежнёв и громко выругался. — Они уже оцепили лес.
Немцы заставили артиллеристов сдать им лошадей, отобрали оружие и погнали к стоящей толпе обезоруженных солдат. Стало ясно, что уйти отсюда будет не так-то легко, как казалось сначала.
— Падай на землю и выбирайся к ржаному полю, пока темно, а там видно будет, что делать дальше, — распорядился Блохин.
