Борейко долго ещё сидел на траве, открытыми, но ничего не видящими глазами глядя в одну точку. Рука тихо гладила свёрнутый пополам лист бумаги.
Высю Зуева неудержимо тянуло к станции, где разместились лазареты и где можно было увидеть красивое женское лицо, блестящие молодые глаза, а иногда и зовущую улыбку. Однажды Зуев неожиданно встретился с Надей Акинфиевой, прибывшей с санитарным поездом. Увидев Васю, Надя бросилась к нему:
— Боже мой, какое счастье, что батарея здесь! Я всю дорогу боялась, что Вас не застану. Васенька, умоляю, скажите Сергею Владимировичу. Я очень хочу его видеть. Не смотрите на меня такими грустными глазами. Вам ли печалиться в Ваши-то годы! У Вас ещё всё впереди: и любовь, и разочарования, и снова любовь. Ну, улыбнитесь…
Вася горячо поцеловал Надину руку, потом, помедлив, поцеловал ещё. Ему страшно не хотелось уходить от Нади, от её смеющихся чёрных глаз, но эти глаза приказывали, и ничего не оставалось, как подчиниться их приказу.
— Хорошо, я скажу. Где Вас найти?
— На втором пути санитарный поезд. Вечером после шести я буду ждать.
Когда Вася, хмуря брови, сообщил Звонарёву новость, он был удивлён произведённым эффектом. Спокойный, невозмутимый дядя Серёжа вдруг побледнел и долго смотрел на него расширенными немигающими глазами. Потом молча сел за стол, сосредоточенно о чём-то думая. Всё это казалось Васе смешным.
«Ну что он сидит, надувшись как мышь на крупу? Не рад, что ли? Что думать, когда зовёт хорошенькая женщина! Хватай шапку в охапку — и беги. Не каждый же день бывает такое счастье. Голову даю на отсечение, что он сидит и думает о тёте Варе…».
Вася угадал: в ту минуту Звонарёв действительно думал о Варе. Он не задумывался над тем, идти ему к Наде или не идти. Он знал, как только услышал от Васи новость, что пойдёт, что не сможет не пойти. Но он также знал, что едва ли это будет простое, никого не обязывающее свидание, простая встреча двух старых друзей. По тому, как билось его сердце, он чувствовал, что Надя ждёт его, что ждала всё это время с самого момента прошлой встречи. А Варя? Что он скажет Варе? Как всё будет?
— Дядя Серёжа, — услышал он голос Васи, — ведь санпоезд может уйти, пока Вы будете сидеть в трагической позе и решать, быть или не быть. Сходите, ничего не случится. Не пойдёте — потом будете терзаться, да и Надя ждёт…
От одной мысли, что санитарный поезд может уйти и он не повидает Надю, у Звонарёва упало сердце. Проклиная себя, свой безвольный характер, Звонарёв быстро собрался и поспешил на станцию.
Было уже около восьми часов. Стемнело. На станции зажглись фонари. Поезда на втором пути не оказалось. Надя уехала, так и не повидав его!… Ждала, надеялась, а он… Звонарёв чувствовал, как страшная, изнуряющая пустота наполняет его душу, будто ему вместо живого, полного горячей крови сердца положили в грудь никому не нужный холодный и мёртвый камень. Надо было пойти узнать, ушёл ли поезд, но не было сил двинуться с места, не хотелось говорить, спрашивать и услышать равнодушный ответ: «Да, ушёл, полчаса назад».
Вдруг тонкие холодные пальцы закрыли ему глаза. И, прежде чем он почувствовал эти пальцы, прежде чем услышал счастливый воркующий смех, он понял — это она, его Надя, а сейчас — его судьба.
Не поворачивая головы, он взял озябшие ласковые руки и прижал своими тёплыми большими ладонями к губам.
— Я так ждала… давно ждала! Уже перестала ждать. Но уйти не могла! — слышит он взволнованный шёпот. — Нас перевели в тупик, вон туда, видишь огни…
Надя стояла перед ним, завернувшись в тёплый белый платок, такая близкая, родная, желанная…
Свет тусклого фонаря освещал её тонкое лицо, счастливые мерцающие огоньки глаз.
— Милая, — скорее выдохнул, чем произнёс Звонарёв, обнимая податливые Надины плечи и прижимая её к себе. — Милая…
— Не здесь, Серёжа, не здесь. Видишь, люди… Пойдём ко мне…
Не выпуская Надиной руки и, как пьяный, спотыкаясь о рельсы, Звонарёв шёл к слабо освещённому пустому поезду. Фонарь, раскачиваясь от ветра, бросал тени, большие, движущиеся и уродливые…
Проснувшись, Борейко взглянул на часы: шесть утра. Сегодня в восемь его доклад Шварцу о готовности тяжёлого дивизиона к походу.
Борейко встал, машинально делая всё, что делал каждое утро одевался, брился, мылся. Но мысли его были далеко. Тревожные, тяжёлые мысли. Борейко понимал всю безысходность своего положения. Ольга в тюрьме. Об этом легко сказать, но даже подумать, представить весь ужас совершившегося трудно. Это то, чего так боялся и чего он, холодея сердцем, постоянно ждал. Хорошо, если её не опознают и выпустят вместе с другими работницами. А если опознают? Если установят связь с большевистской организацией? Борейко с трудом перевёл дыхание. Нет, надо ехать в Питер. А чем он может помочь? Ничем. Он со всей отчётливостью вдруг представил себе, что если даже Ольгу освободят сейчас, сегодня, кто поручится, что её не арестуют завтра.
Он подошёл к окну. Пасмурное, серое утро. По стеклам хлестал косой осенний дождь. Деревья, покорные ветру, склонили свои намокшие головы.
