Мария вспомнила свою последнюю встречу с ним. Она сама пришла в училище — он очень просил. Васю отпустили на несколько часов. Боясь встретиться с ним в приёмной, где было много курсантов, пяливших на неё глаза, Маня ушла к воротам. Через их чугунную решётку она увидела, как Вася, запахивая на ходу шинель, показался в дверях. Окинув кругом взглядов, увидел её и кинулся навстречу. Здесь же, у ворот, не обращая внимания на прохожих, он прижал её к груди крепкими, сильными руками и скорее выдохнул, взволнованно и горячо, чем сказал:
— Мария!
А потом они бродили по улицам, забыв обо всём на свете. И Маня видела только его сияющие, сумасшедшие глаза. Они почти ни о чём не говорили. Что могли сказать слова? А когда стемнело и Маня озябла, он распахнул шинель и прижал её к себе. Маня робко просунула свои озябшие руки ему под мышки, замерла, слушая редкие и сильные удары его сердца. Тогда он впервые её поцеловал. Она увидела освещённое фонарём Васино побледневшее лицо, его большие, ставшие тёмными глаза. Он смотрел жадно, не отрываясь, и вдруг, обхватив её руками за плечи, приник к её губам. Задыхаясь, он прошептал:
— Мария, люблю тебя на всю жизнь!!!
Маня вздохнула и, запрятав руки в поношенную маленькую, из беличьего меха муфточку, быстрее побежала к дому. Она как-то сказала Ольге о своей любви: уж очень хотелось с кем-то поделиться, посоветоваться… Ольга тогда помолчала, а потом сказала:
— Не спеши! Приглядись получше. Хорошо это только тогда, когда прочно. А прочно ли?…
Маня открыла ключом квартиру, вошла. В передней остановилась перед зеркалом. Увидела высокую девушку. Синяя жакетка с беличьим воротником ладно облегала стройную фигуру, высокую грудь, маленькая, тоже из беличьего меха пушистая шапочка, надвинутая на лоб, открывала тяжёлый золотой узел волос. Маня провела озябшей ладонью по крепким, алым с мороза щёкам, дотронулась пальцем до пушистых бровей. Серые, мерцающие радостью глаза улыбались.
Маня разделась, сняла шапочку, пригладила блестящие волосы и прошла в свою комнату по пустой, холодной, сверкающей чистой квартире. Она хотела немного отдохнуть и потом пойти к Ольге. Вот уже неделя, как к ней из госпиталя вернулся муж. Маня не хотела мешать им. «Пускай помилуются, ведь ему скоро ехать на фронт», — подумала она. Но сегодня Ольга позвонила ей в больницу и просила зайти.
Маня прилегла на кушетку, закуталась шерстяным пледом и, согревшись, задремала.
Разбудил её резкий звонок в передней. Вскочив, со сна ничего не понимая, она кинулась к двери и, не спросив кто, открыла. На пороге стоял Вася. Он сделал всего один шаг и обнял её, тёплую со сна, такую домашнюю и родную.
— Родная моя, — прошептал он, прижавшись к Мане своей холодной щекой. — Не могу без тебя… Что хочешь со мной делай — не могу…
Маня вдруг почувствовала, что весь мир, что существовал вокруг неё, вдруг исчез куда-то. Она видела только Васю, восторженный взгляд его глаз, чувствовала его руки, его губы…
— Манечка, счастье моё… — слышала она его страстный шёпот, — люблю тебя…
Маня очнулась из забытья, когда зазвенел телефонный звонок. Звонила Ольга. Она ждала Маню. Узнав, что Маня должна уходить, Вася обиженно проговорил:
— Ты меня не любишь. Ты уходишь, когда я могу побыть с тобой здесь… до утра. Не уходи!
Девушка быстрыми пальцами заплетала косу, ловко, привычным движением уложила её на затылке, застегнула на груди кофточку, одернула её и взяла Васю за руку:
— Люблю тебя, как никогда никого не любила. Жизнь за тебя готова отдать, только скажи! Но остаться на ночь с тобой — нет. Этого не будет. И не проси. Не обижай меня… Ты должен меня поныть. Кто же ещё поймёт меня?
Когда Ольга открыла дверь и смороза, раскрасневшиеся, счастливые, в комнату вошли Вася с Маней, Борис Дмитриевич только крякнул от удовольствия:
— Ну и парочка! До чего же хороши, чертяки! Плут ты, Василий, какую кралю отхватил. Царевна!
Он бережно взял Манину руку, поздоровался с ней, потом обнял Васю, похлопал его по налитому силой молодому плечу.
— Ишь, отъелся на казённых харчах! Давай скорей на фронт. Там по тебе немцы скучают.
— Да и по Вас тоже, — отшучивался Вася, — помогая раздеваться Мане и раздеваясь сам. — Выглядите отлично. А чувствуете себя как?
— А чувствую ещё лучше. Одно плохо — уезжать надо. А не хочется. Не хочется, брат, от семьи уезжать. Стареем мы, что ли, Оля, как-то тяжелее становятся разлуки… Давайте все вместе посидим немного, будто в мирное время, будто забот нету. Маню мы принимаем в нашу петербургскую семью… Звонарёвых. Как твоё мнение, Вася? Ну, и без слов вижу твоё мнение, молчи. Только, хитрец, береги её. Такую красоту беречь надо…
Долго сидели одной семьёй за скромной трапезой. Борейко выпил немного с Васей. «Так, чтоб не журилось», — пошутил он. И всем было очень хорошо, как-то по-особенному тепло на душе.
— Споем, что ли, Оля, — сказал вдруг Борейко, — тряхнем стариной. А? Славка спит, мы потихоньку.
Оля пододвинулась к мужу, прижалась головой к его плечу и, полузакрыв глаза, тихо и уверенно повела песню:
Степь да степь кругом…
