Очень скверное настроение. Чувство, близкое к состоянию человека, которого душат. Перебрал бумаги в столе: отказы, отказы. Последнее полугодие — время полного застоя в моих литературных делах. Ничто не печатается, не разрешается. В кино, в трех газетах; в издательстве, в нескольких журналах лежат без движения мои сочинения, заявки. Последнее прибежище — Детиздат. Переиздание однотомника в будущем году кажется на этом фоне почти фантастическим. Балансирую на пределе возможностей, то одалживаю, то отдаю и снова одалживаю.
Письмо из Рамони от фитопатолога Ираиды Васильевны Поповой (52 г.). И. В. показалась мне наиболее интеллигентной среди Рамоньского народа. Любит музыку, литературу. Общительна, полна доброжелательства.
Мы долго с ней беседовали и «споткнулись» на том, что английский ученый прислал ей письмо с просьбой прислать оттиск ее работы, а она не ответила ему, боясь "сношений с иностранцами". Я сказал ей все, что она заслужила. И вот ее встречная аргументация, занявшая половину письма. Привожу дословно:
"Не знаю, удастся ли мне преодолеть в себе это "духовное рабство", как Вам было угодно выразиться, но система (подчеркнуто Поповой — М. П.) моя прочная и надежная: служить интересам отечественной науки и, если мои действия могут хотя бы на йоту препятствовать этому, то я не могу называться советским ученым… Моя переписка с учеными социалистического лагеря носит свободный, дружеский характер и обходится без цензоров. В трудах же, которые должны отправляться в капиталистические страны, многое может быть прочитано между строк и неправильно истолковано. Нам известно много фактов из практики встреч с такими представителями, которые основной целью визитов считают отыскание негативных сторон, а потом афишируют в худшем свете все то, что видели, и тех, кто радушно и гостеприимно встречал их. Так было с французской делегацией 1956 г., с американской в 1964 г. и т. д. Поэтому здесь речь идет не о единицах, а о коллективе ученых и их престиже в целом. У меня на этот счет, как теперь модно говорить, логика железная, и, конечно, здесь менторство вряд ли поможет…"
Отличный документ для познания системы взглядов отечественных специалистов (ученых?) 70-х годов XX столетия. За одно ручаюсь: письмо искреннее.
Читаем с Ли роман Владимира Максимова "Семь дней творения" (самиздат). История рабочей семьи Лашковых "революцией мобилизованных и призванных", "хозяев жизни", по которым жизнь в конце концов проходит всеми своими гусеницами. Полотно огромное — от первых дней советской власти до сего дня. По существу это роман-ретроспекция. Старые, измученные, больные люди глядят в свое прошлое, глядят с ужасом, удивлением, отвращением. Максимов отлично знает жизнь «простых». Когда герои пьют — чувствуешь, что автор пил с ними, когда самозабвенно работают, веришь, что и автор знает это чувство. Страшная книга, полная смертей, жестокости и сминаемых жизней. Ли вздохнула вчера вечером, прочитав очередную главу: "Как хорошо-то, Господи! А я думала, что в России уже и нет, кроме Солженицына, других писателей…" Книга прекрасная, и тем горше осознавать судьбу ее и судьбу автора.
Несмотря на мое письмо, в котором я решительно рекомендовал воздержаться от приезда в СССР, американка Эдит Луцкер (Ида Соломоновна) все-таки приехала. Она прислала мне телеграмму, и я встретил ее в Шереметьевском аэропорту. Я сразу узнал ее среди толпы иностранцев, проходящих досмотр: маленькая полная женщина (несмотря на 68 лет, о ней никак не скажешь — старушка), с черными, лишь кое-где седыми волосами. Энергия и физическая выносливость ее поразительны.
Она буквально одержима во всем, что касается ее работы. Откровенно говоря, мне жаль ее — я не верю, чтобы даже с такой энергией она смогла получить у нас доступ к архивам Владимира Хавкина. Выступить с докладом о Хавкине на Конгрессе ей тоже не дадут, скорее всего. И все же нельзя не гордиться этой одержимой — именно такие изменяют мир. Двигают общество.
Встретился и беседовал с Владимиром Максимовым. Я говорил ему об огромном впечатлении от его "Семи дней творения". Максимов был на этот раз спокоен, открыт. Может быть потому, что встреча происходила в близком ему доме. Всегда колючий, жесткий, он открылся доброй и отзывчивой своей стороной. На мой вопрос о реалиях его книги он доверительно рассказал о своей, как он говорит, «пестрой» жизни. Рабочий-строитель, сидел трижды (не по политической статье). Дважды бежал из лагеря. Последний раз при побеге его избили так, что в 18 лет тюремщикам пришлось его актировать. Сидел в «психушке» — лечили от запоя. Говорит об этом без всякой аффектации. Со смехом рассказывает, как его в 1959 году «покупали» на Лубянке. "Зачем вам эти встречи с иностранцами… Оставьте это, мы вам поможем…" Разговор был долгим. Максимов ерничал, грубил и в конце концов его отпустили. Но то была пора, когда беседу начинали с заверений, что "мы твердо держимся принципов Феликса Эдмундовича".
