Пришел конец января. Помню, что, когда я сдавал магистерские экзамены, я ходил причащаться два дня подряд. Оба дня я был очень счастлив, да и экзамены сдал очень хорошо. Потом я решил, что мне стоит на недельку съездить на Бермуды, побыть на солнышке, поплавать, покататься на велосипеде вдоль пустых белых дорог, заново узнавая пейзажи и запахи своего раннего детства. Я встретил немало людей, которым нравится ночь напролет катить в вагоне, распевая «Кто-то на кухне вместе с Дайной – тренькает на старом банджо»[347]. Погода была прекрасная, и в Нью-Йорк я вернулся загорелый, поздоровевший, и с целым карманом фотоснимков незнакомцев и незнакомок, с которыми я танцевал и ходил на яхтах. И поспел как раз вовремя, чтобы проводить Брамачари, который, наконец, отбывал в Индию на «Рексе». Он отплывал вместе с кардиналами, которые отправлялись избирать нового папу.
Затем я поехал в Гринвич-Виллидж, подписал договор аренды на однокомнатную квартирку и сел работать над диссертацией. Апартаменты на Перри-стрит вполне соответствовали атмосфере, которая казалась мне подходящей для того интеллектуала, каким я себя воображал. В большой комнате, с ванной, камином и французскими окнами, открывающимися на рахитичный балкончик, я чувствовал себя гораздо значительнее, чем в маленькой комнатке десяти футов шириной позади Колумбийской Библиотеки. Кроме того, теперь в полном моем распоряжении был новенький блестящий телефон, который издавал глубокий сдержанный журчащий звук, словно учтиво приглашая меня к дорогим и утонченным занятиям.
Не помню, честно говоря, никаких важных событий, связанных с этим телефоном, если не считать того, что по нему я обычно договаривался о свиданиях с медсестрой одной из клиник, расположенных неподалеку от Всемирной Выставки, которая в том году проходила во Флашинг-Мидоуз. Кроме того, аппарат стал причиной серии убийственно саркастических писем в телефонную компанию, которые я писал по поводу как механических, так и финансовых казусов, которые с ним то и дело приключались.
Больше всего я говорил по этому телефону с Лэксом. У него тоже был телефон, причем не стоивший ему ничего, поскольку Лэкс жил в отеле «Тафт», давая уроки детишкам менеджера и имея доступ в любое время дня и ночи к набитому холодной курятиной холодильнику. Две важные новости, которые он сообщил мне со своей выгодной позиции, были, во-первых – выход книги Джойса «Поминки по Финнегану» и, во-вторых – избрание папы Пия XII.
Я услышал о папе ясным утром ранней весной, когда новое, теплое солнце дарит так много радости. Я сидел на балконе, одетый в синие «дангери»[348], попивая кока-колу и загорая. Когда я говорю «сидел на балконе», я имею в виду, что сидел на целых досках, свесив ноги в том месте, где доски были сломаны. Именно так я проводил большую часть времени по утрам этой весной: глядя на восток и обозревая Перри-стрит, там, где улица упиралась в реку, и видны были черные трубы судов «Анкор Лайн».
Если я не бездельничал на балконе, то сидел в комнате, в глубоком кресле, изучая письма Джерарда Мэнли Хопкинса и его Записные книжки, пытаясь постичь приемы стихосложения и покрывая заметками каталожные карточки. Я задумал писать диссертацию по Хопкинсу.
На столе всегда стояла открытой пишущая машинка, я задействовал ее, когда брал книгу для рецензирования: время от времени я писал рецензии для воскресных книжных разделов «Таймс» и «Геральд Трибюн». А порой мне удавалось с трудом и тоской вымучить из себя какое-нибудь стихотворение.
Прежде обращения стихи мне не давались. Я пытался, но по-настоящему ничего не получалось, и мне надоело продолжать попытки. Пару раз я пробовал писать в Океме, и в Кембридже сочинил две-три ужасные вещицы. В Колумбии, когда я считал себя красным, я забрал себе в голову дурацкую идею написать поэму о рабочих, трудящихся в доке, и бомбардировщиках, летающих над их головами – очень, сами понимаете, зловещих. На бумаге она выглядела так глупо, что даже журналы Четвертого этажа ее не напечатали бы. До моего крещения мне удавалось разве что время от времени сочинить строчку для «Джестера».
– В ноябре 1938-го я неожиданно обрел способность писать грубым, сырым скелтоновским стихом[349], это длилось примерно месяц, а потом эта способность исчезла. Стихов было немного, но один из них незаслуженно получил приз. Теперь же мой слух наполнили самые разнообразные звуки, и порой просились на бумагу. Когда ритмы и интонации напоминали Эндрю Марвелла[350], получалось лучше всего. Мне всегда нравился Марвелл. Он не значил для меня так много, как Донн или Крэшо (в его лучшие времена), но в его характере было что-то такое, что меня особенно притягивало. Его тональность была ближе моей, чем лад Крэшо или даже Донна.
Когда я жил на Перри-стрит, стихи писались трудно. Я медленно складывал строчки, и в конце концов их оказывалось совсем мало. Обычно это был рифмованный четырехстопный ямб, но свежие рифмы давались мне нелегко, и порой выглядели неуклюже и странно.
