– Как врач он считает, что если ты изыщешь всё-таки способ документированно обосновать отказ от гарантий и сделать подобную операцию… – он подумал, – впрочем, это теория. После вживления протеза необходимо следить за ним тщательней. Есть вероятность возобновления процесса. Потому, – он произнёс ещё что-то по-немецки, и потом снова по-русски, – удалять немедленно.
Миша сделал паузу и продолжил:
– Чтобы сохранить жизнь. По личному опыту рекомендует не ждать. Ампутировать.
Миша опять сказал фразу по-немецки в сторону врача. Тот согласился. Провёл рукой перед собой, якобы согласен, других вариантов у него нет.
Семён устал слушать, устал сидеть перед ними. Говорённое тысячью слов сводилось к одному. «Чушь. Они несут чушь. А Миша с ними согласился – не о его же ноге идёт речь». Он встал, бледный, не говоря ни слова, стараясь не выказывать внутреннюю лихорадку и злость, направился к двери.
– Я всё понял. Посмотрим. Пойдём в палату. Врач нам не нужен.
Они пошли в палату без врача.
В палате Семён без причины оправдывался. Готовый впасть на истерику, он убеждал компаньона:
– Миш, он гонит, – большим пальцем показал за спину, словно там стоял врач, – я думаю, со здешними законами он в проблему даже не вникает.
Миша несогласно завертел головой:
– Не думаю. Известный, очень известный врач на всю Европу. Он говорит, что видит и понимает – ты не осознаёшь всей серьёзности положения. А дело нешуточное. Твоя жизнь в опасности! Уже сегодня тебе необходимо новое обследование, анализы. Вводить препараты, быстро оперировать. Они пациентам не дают думать. Им, врачам, видней!
Семён, упрямо считая разговор законченным, усмехнулся:
– Ладно, не кипятись. Я же и в Питере с клиникой вёл переговоры. Считал, здесь солидней. Буду звонить.
Он стал набирать номер клиники Санкт-Петербурга. Лёг на постель и начал разговаривать.
Во время разговора по телефону Семён обратился к Мише:
– Можно их попросить?
Миша, желая от всей души помочь, смутился от вопроса:
– Почему нет?
– Пускай отправят по телефаксу всю мою историю болезни. Там будут готовиться к операции. Они согласились поставить протез. Всего за тридцать тысяч долларов.
Тот, не веря, посмотрел сначала на Семёна, потом на Эдика. Рассчитывая, что, может, тот что скажет.
– Какие гарантии? – спросил Миша.
– Те же, что и здесь.
– Это какие?
Сомнение, человека уехавшего из России, переросло в ожидание чуда. «Не может быть. Насколько ему известно, там, в России, любые предпринимаемые шаги опираются только на веру и страх».
– Никакие. Ты считаешь, – он посмотрел на Мишу так, словно придавил увесистым предметом, – десять лет жизни, о которых он сказал в кабинете, – это гарантия?
Миша не верил своим ушам и глазам. «Спор на пустом месте. Как они, русские, могут не слышать собеседника». Но он сказал:
– Врач бумагу даст. Через суд востребовать можно.
Миша воочию наблюдал русского человека: тот закрывал глаза и пускался на авось.
– Что? Что через суд можно? С того света человека суд вернёт?
Зрачки его приобрели нежелательный блеск. Миша убеждался в агрессивности Семёна и не понимал, почему этот, доселе, как он считал, редкий адекватный русский накидывается на него, словно возлагая вину на него и на врачей. «Странные эти русские»! Он как можно спокойнее закончил:
– Близкие: жена, дети – в случае потери кормильца ни в чём не будут нуждаться. Им могут на этом основании гражданство этой страны дать. Пособие платить будут. Включится целый механизм.
Семён уже не слышал.
– В Питер поеду. Надо поторапливаться. С утра зайду, отправим документы, днём улечу.
Вмешался брат Эдик:
– А машина как же?
Не обращая на его вопрос внимания, Семён равнодушно брякнул:
– В России куплю.
Миша засобирался уходить, понимая, что он здесь некстати. Эдик вышел за ним как бы побеседовать, подальше от конфликта.
Семён сел на стул, посмотрел в спину уходящим. Вполголоса просипел:
– Вот гнида!
Солнце вечерними лучами растеклось по палате, окрашенные в белый цвет предметы словно добавили света. Семён приоткрыл окно.
Ветер, потрёпывая листья на деревьях, ласково пошёптывал, сквозя тёплым дыханием.
Семён облокотился на подоконник. Долго всматривался вдаль. Ему почудились ясность ума и выразительность дум, которые пластами налегли в его голове за эти дни. «Насколько люди отстают в своих видах на жизнь отсутствием понимания. Они объединяются лишь для того, чтобы не брать на себя ответственности. Пошло! Абсурдно!» Он медленно отошёл от окна, взял с маленького столика телефон и мысленно представил, чем занимается его маленькая Маша. Он набрал нестираемые цифры, написанные тонкой паутиной по воздуху в его голове. После долгих гудков там откликнулись:
– Привет.
Он подошёл к окну и снова оперся на него локтями. В нём пробудилась поэзия.
– Привет, маленький мой, как твои дела?
– Никак. Ты же знаешь. Мои дела – это твои дела. Ты с врачами говорил?
Он ответил не сразу.
– Поговорил, – опять помолчал, – да здесь люди другие. Предлагают ногу ампутировать. Считают, что дела критически обстоят. Как мы с тобой и предполагали.
В трубке Маша старательно затараторила:
