Он защелкнул замки кандалов у нее на лодыжках и крикнул:
— Гельмут! Барбара!
Никто ему не ответил. Он распахнул дверь и крикнул:
— Барбара! Гельмут!
Те вбежали в комнату, потому что они успели привыкнуть к спокойному голосу Рольфа, а сейчас он был истеричным, высоким, срывающимся. У Рольфа были все основания кричать так: Мюллер поручил ему сегодня, именно сегодня, заставить русскую говорить. Когда Штирлиц попадется, главный козырь должен быть в кармане Мюллера.
— Принесите младенца, — сказал Рольф.
Гельмут пошел за мальчиком, а Рольф подвинул к окну маленький стол, на котором стояла ваза с искусственными цветами. Потом он распахнул окно и сказал:
— Я не зря напомнил вам о морозе. Достаточно подержать ваше дитя три или пять минут вот на этом столе — голенького, без пеленок, — и он умрет. Или — или. Решайте.
— Вы не сделаете этого! — закричала Кэт и забилась на стуле. — Вы не сделаете этого! Убейте меня! Убейте! Убейте меня! Вы не можете этого сделать!
— Да, мне это будет очень страшно делать! — ответил Рольф. — Но именем всех матерей рейха я сделаю это! Именем детей рейха, которые гибнут под бомбами, я сделаю это!
Кэт упала со стула, покатилась по полу, умоляя:
— У вас ведь есть сердце?! Что вы делаете?! Я не верю вам!
— Где ребенок?! — закричал Рольф. — Несите его сюда, черт возьми!
— Вы же мать! — сказала Барбара. — Будьте благоразумны...
Она говорила, и ее била мелкая дрожь, потому что такого ей еще видеть не приходилось.
Гельмут вошел с ребенком на руках. Рольф взял у него мальчика, положил на стол и начал распеленывать. Кэт закричала — страшно, по-звериному.
— Ну! — заорал Рольф. — Вы не мать! Вы тупая убийца! Ну!
Мальчик плакал, и ротик у него был квадратным от обиды.
— Ну! — продолжал кричать Рольф. — Я не буду считать до трех. Я просто отворю окно и сниму с твоего ребенка одеяло. Ясно? Ты выполняешь свой долг перед своим народом, я — перед своим!
Кэт вдруг почувствовала какую-то легкость, все кругом наполнилось звоном, и она потеряла сознание.
Рольф присел на краешек стола и сказал:
— Гельмут, возьми мальчика...
Солдат взял ребенка и хотел уйти, но Рольф остановил его:
— Не уходи. Она сейчас очнется, и я буду продолжать... Барбара, пожалуйста, принесите воды. Ей и мне. И сердечные капли.
— Сколько ей надо капать?
— Не ей, а мне!
— Хорошо. Сколько?
— Откуда я знаю?! Десять. Или тридцать...
Он опустился на корточки перед Кэт и пошлепал ее по щекам.
— Долго это у них продолжается? — спросил Рольф Гельмута.
— Сколько бы времени это продолжалось с вашей матерью?
— Да... С моей матерью... Эти сволочи хотят быть чистенькими, а мне поручают гнусность... Дайте спичку, пожалуйста.
— Я не курю.
— Барбара! — крикнул Рольф. — Захватите спички!
Барбара принесла два стакана воды. Рольф выпил тот стакан, где вода была мутная, чуть голубоватая. Он поморщился и сказал:
— Фу, какая гадость.
Закурив, он опустился на корточки перед Кэт и приподнял ее веко. На него глянул широко раскрытый зрачок.
— А она не умерла? — спросил он. — Ну-ка, Барбара, посмотрите...
Барбара повернула голову Кэт.
— Нет. Она дышит.
— Сделайте с ней что-нибудь. Времени совсем мало. Там ждут.
Барбара начала бить Кэт по щекам — осторожно, массируя, очень ласково. Сделав большой глоток из стакана, она плеснула в лицо Кэт холодной водой. Кэт глубоко вздохнула, и лицо ее несколько раз свела судорога. Мальчик по-прежнему надрывно кричал.
— Да сделайте вы с ним что-нибудь! — попросил Рольф. — Невозможно слушать.
— Он хочет есть.
— Что вы заладили, как попугай?! Думаете, у вас одного есть сердце!
Мальчик кричал, заходясь, — крик его был пронзителен. Личико сделалось синим, веки набухли, и губы обметало белым.
— Уйдите! — махнул рукой Рольф, и Гельмут вышел.
Кэт очнулась, когда Гельмут унес мальчика. Мальчик кричал где-то неподалеку, но в комнате было тепло, значит, Рольф еще не открывал окно.
«Лучше бы мне умереть, — жалобно подумала Кэт. — Это было бы спасением. Для всех. Для маленького, для Юстаса и для меня. Это самый прекрасный, самый добрый выход для меня...»
Рольф сказал:
— По-моему, она пришла в себя.
Барбара снова опустилась на колени перед Кэт и открыла двумя пальцами ее глаза. Кэт смотрела на Барбару, и веко ее дергалось.
— Да, — сказала Барбара.
Кэт попробовала играть продолжение беспамятства, но лицо выдавало ее: оно снова ожило, неподвластное ее воле, потому что в соседней комнате кричал мальчик.
— Хватит, хватит, — сказал Рольф. — Где была правда — там была правда, а сейчас вы начинаете свои бабьи игры. Не выйдет. Вы сунулись в мужское дело, и фокусы тут не проходят. Барбара, помогите ей сесть. Ну! Откройте глаза! Живо!
Кэт не двигалась и глаза не открывала.
— Ладно, — сказал Рольф. — Оставьте ее, Барбара. Я ведь вижу — она слышит меня. Сейчас я позову Гельмута и отворю окно, и тогда она откроет глаза, но будет уже поздно.
Кэт заплакала.
— Ну? — спросил Рольф. — Надумали?
Он сам поднял ее и посадил на стул.
— Будете говорить?
— Я должна подумать.
— Я помогу вам, — сказал Рольф. — Чтобы вы не чувствовали себя отступницей.
