Они возвышались над нами ряд за рядом, поблескивая в свете свечи: самые разные лица, и я снова подумала о мириадах ангелов.
Что же, мне говорили, что у мисс Бодикот тесные связи с церковью, не так ли?
Но ничто не подготовило меня к зрелищу бесчисленного количества этих заключенных в черные рамки душ, каждая из которых смотрела прямо на меня — и ни одна не улыбалась, как будто все они — торжественный небесный суд, а я — пленница за решеткой.
— А вот, конечно же, — добавила мисс Бодикот, — твоя мать.
Она могла бы и предупредить меня заранее. Я оказалась не готова.
Там была Харриет в своей черной рамке, смотревшая на меня таким взглядом…
На этом юном лице — моем лице! — было написано все, что стоило сказать, а ее взгляд говорил то, что никогда не было произнесено.
Прямо под фотографией Харриет находился маленький подсвечник, и в нем стоял поразительно свежий букетик цветов.
Неожиданно я задрожала.
Мисс Фолторн ласково положила руку мне на плечо.
— Прости, — промолвила она. — Я не подумала. Мне следовало подготовить тебя.
Секунду мы постояли в молчании, как будто мы одни остались в катакомбах, где больше нет живых.
— Ее здесь очень уважают, — добавила мисс Фолторн.
— Ее везде очень уважают, — сказала я, может быть, слишком резко. И почти сразу же осознала, что в моих словах заключалось некоторое сопротивление. И я сама себе удивилась.
— Они все умерли? — спросила я, указывая на портреты, отчасти чтобы сменить тему и отчасти чтобы показать, что не испытываю никаких тяжелых чувств.
— Боже мой, нет, — сказала мисс Фолторн. — Эта стала чемпионкой по плаванию… Эта, Нэнси Северанс, кинозвездой… Может, ты о ней слышала. Это жена премьер-министра… а эта… ну… в своем роде она тоже стала знаменитой.
— Это то, чего я хочу, — заметила я. — Стать знаменитой в своем роде.
Наконец-то я осознала и сформулировала свою цель.
Флавия де Люс. И точка.
— А кто это? — поинтересовалась я, указывая на необыкновенную девушку, загадочно поглядывающую на нас из-под капюшона.
— Миссис Баннерман до сих пор с нами в академии мисс Бодикот, — ответила она. — Ты познакомишься с ней завтра. Она наша преподавательница химии.
Милдред Баннерман! Конечно же! Много лет назад ее обвинили в убийстве «заблудшего мужа» и после сенсационного суда оправдали, что было напечатано во «Всемирных новостях».
Обвинение заявило, что она покрыла ядом лезвие ножа, которым он разрезал рождественскую индейку.
Трюк старый, но действенный: в III веке до Рождества Христова жена персидского царя Дария II Парисатис точно таким же образом отравила свою невестку Статиру.
Намазав ядом только наружную сторону ножа и подав Статире первый кусок, она смогла прикончить свою жертву и при этом угоститься сама без всякого риска для себя или с минимальным риском.
Вот что значит и птичку съесть, и косточкой не подавиться.
Благодаря поразительной удаче и еще более поразительному защитнику Милдред Баннерман избежала виселицы, да еще и явилась суду в образе подлинной жертвы преступления.
Только подумать, через несколько часов я с ней познакомлюсь!
Мы шли по бесконечному лабиринту темных коридоров целую вечность, но наконец мисс Фолторн остановилась и достала ключи.
— Это мои покои, — сказала она, включая свет.
Судя по всему, правила к ней не относились.
— Ты можешь лечь спать на этом диване, — сказала она, указывая мне на черное чудище, обитое стеганой кожей. — Я принесу тебе подушку и одеяло.
С этими словами она ушла, оставив меня посреди гостиной — комнаты, пахнувшей холодным, безмолвным несчастьем.
Чувствую ли я флюиды бывших учениц, наказанных здесь за включение электрического света после комендантского часа?
Я вспомнила слова из «Николаса Никльби», которые нам вслух зачитывала Даффи, слова школьного учителя Уэкфорда Сквирса: «Пусть только какой-нибудь мальчишка скажет слово без разрешения, и я шкуру с него спущу».
Но нет, девочек не били палками, сказала мне Даффи. Для них уготованы намного более изысканные пытки.
Вернулась мисс Фолторн с подушкой и шотландским пледом.
— Теперь спи, — сказала она. — Постараюсь не беспокоить тебя, когда вернусь.
Она выключила свет, и дверь закрылась за ней с леденящим щелчком. Я прислушалась в ожидании звука, когда повернется ключ в замке. Но даже мой острый слух уловил только звук ее удаляющихся шагов.
Она направляется в свой кабинет, чтобы вызвать полицию. Это точно.
Я напрягла мозг в поисках вариантов, как бы мне оказаться в «Эдит Клейвелл» в момент, когда снимут простыню и откроют тело.
Быть может, я могу войти с видом лунатика, потирая глаза и рассказывая историю, что я хожу во сне; или что мне отчаянно нужен стакан холодной воды, потому что у меня некая наследственная тропическая болезнь.
Не успев приступить к воплощению какого-либо из этих планов, я уснула.
Конечно, мне приснился Букшоу.
Я ехала на «Глэдис», моем велосипеде, по длинной каштановой аллее. Даже во сне я думала, как же чудесно слышать поющего жаворонка и ощущать аромат раздавленных ромашек на заброшенной южной лужайке. Это и еще запах приходящего в упадок старого дома.
У парадной двери меня ждал Доггер.
