Она взяла очередную сигарету, церемонно закурила ее с помощью маленькой серебряной зажигалки, похожей на лампу Аладдина в миниатюре, и глубоко затянулась.
— Гадость, — произнесла она, и это слово вылетело из ее уст в сопровождении вонючего облака дыма.
На миг она показалась мне скандинавской богиней, выпускающей из себя бурю, или кем-то из четырех ветров, изображаемых в углах старинных карт.
«Сильнее, ветры, дуйте! Завывайте! Раздуйтесь и полопайтесь от злости!»
На миг я будто перенеслась обратно в Букшоу и оказалась в гостиной вместе с отцом, Фели и Даффи, мы слушали «Короля Лира» по «Би-би-си» во время одного из наших принудительных радиовечеров.
А затем я снова оказалась в академии мисс Бодикот.
Я была обескуражена. Голова моя кружилась, и дело было не только в табачном дыме.
— Лови ее, ван Арк!
Это были последние слова, которые я услышала.
Я падала.
В глубокий, пустой и ужасно гулкий колодец.
Я открыла глаза и сразу же пожалела об этом. Осколки света, падающего из окна, пронзали мои глаза иголками.
Я зажмурилась и перекатила голову в другую сторону.
— Тихо, — произнес голос. — Все в порядке.
— Вот, выпей, — сказал другой голос, и к моим губам прижали твердый ободок стакана. Я глотнула, и теплая жидкость побежала по моему горлу.
И тут же мои внутренности запылали огнем.
Я оттолкнула стакан, продолжая моргать от яркого света.
— Фу-у, — произнесла я, утирая рот тыльной стороной ладони.
— Это всего лишь бренди, — произнес голос, и я наконец опознала Джумбо. — Ты упала в обморок. Он поможет тебе взбодриться.
— Это не бренди, — услышала я свои слова, будто голова моя говорила на автомате. — Бренди не содержит гидросульфит калия и серный ангидрид.
Мои вкусовые рецепторы определили наличие этих веществ. Я была уверена.
Эти химикаты были одобрены тридцать лет назад Священной канцелярией в качестве стерилизаторов, консервантов и антиоксидантов для вина, используемого на святом причастии.
И не только в Риме, но и англиканской церковью.
Кто-то стащил это вино из часовни.
Просто здравый смысл и логика.
— Очень хорошо! — произнесла Джумбо, медленно появляясь передо мной в фокусе. — Нам надо быть более честными, Гремли.
Гремли оказалась невысокой девочкой с одутловатым лицом, рыбьими губами и угодливой сутулостью.
— Аргх, — издала она гортанный звук, будто она — творение доктора Франкенштейна.
Интересно, она притворяется или у нее и правда такой голос?
— Ты нас напугала, — продолжила Джумбо. — Мы было подумали, что ты склеила лыжи.
— Извини?
— Склеила лыжи. Дала дуба. Сыграла в ящик. И так далее. С девочками твоего возраста такое случается. Слабость конституции. Недиагностированные сердечные проблемы. Фьюить! И баста.
— Это не про меня, — возразила я, пытаясь встать на ноги. — Я здорова, как лошадь.
Мой голос доносился до меня, словно эхо из другой комнаты.
Джумбо толкнула меня назад указательным пальцем. Я была обессилена.
— Расслабься, — сказала она. — Ты среди друзей.
Так ли? Я перевела взгляд с ее лица на Гремли.
Должно быть, мои сомнения были очевидны.
— Мы друзья, — подтвердила она. — Конечно. Ты же дочь Харриет де Люс, верно?
Молчание было моим ответом.
— Ей здесь поклоняются, как святой, знаешь ли. Разве ты не видела в холле ее святилище?
Я сглотнула и отвела взгляд в сторону окна. На моих глазах проступили слезы.
— Свет… — произнесла я.
— Мы все сочувствовали тебе, когда узнали про твою мать, — добавила Джумбо, прикасаясь к моей руке. — Нам ужасно жаль. Тебе, должно быть, особенно трудно, бедняжка.
Тут я не выдержала.
Я вскочила на ноги, вылетела из комнаты и, ничего не видя, понеслась в маленькую комнатушку в конце коридора, которая, как я впоследствии узнала, именовалась «Картимандуя».
Там я забаррикадировалась в одной из двух кабинок, села на унитаз и хорошенько проревелась.
Успокоившись, я высморкалась в туалетную бумагу, умылась и старательно освежилась с помощью карболового мыла.
Что за неделя!
Одни только последние несколько минут оказались катастрофическими. Я нарушила как минимум три из десяти заповедей, десяти «Не…» британских школьниц: я заплакала, глотнула алкоголь и упала в обморок.
Я изучала свое отражение в мутном зеркале.
Лицо, которое туманно, но непокорно смотрело на меня, было сборной солянкой из де Люсов: смесь черт отца, тетушки Фелисити, Фели, Даффи — и главным образом Харриет. В резком свете ламп, моргавших надо мной, оно напомнило мне, но лишь на миг, одно из этих опрокинутых лиц Пикассо, которые мы видели в галерее «Тейт»: бледная кожа и калейдоскопическая мешанина.
Это воспоминание вызвало у меня улыбку, и наваждение прошло.
Я подумала о выцветших, колеблемых сквозняком плакатов военного времени, висящих в кондитерской мисс Кул на центральной улице Бишоп-Лейси: «Держись!», «Не унывай!» и «Вперед!».
Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и отдала сама себе честь.
«Отец гордился бы мной сейчас», — подумала я.
— Служи, Флавия, — сказала я себе сама, поскольку его не было рядом. — Служи, де Люс.
Ван Арк беспокойно шныряла по коридору.
— Бип-бип? — спросила она.
— Бип-бип, — ответила я.
