Сэндвич с пеплом и фазаном полностью

— Лучше тебе пошевеливаться, — заявила она, соскакивая со своего насеста и глядя на воображаемые наручные часы. — Тебя хочет видеть мисс Баннерман.

…К тому моменту, когда я добралась до химической лаборатории, мое сердце колотилось, как отбойный молоток. Чем моя персона могла заинтересовать пресловутую мисс Баннерман?

— Входи, Флавия, — окликнула она, когда я замялась, стоя в дверях и пытаясь перевести дух.

У нее что, есть шестое чувство, благодаря которому она ощутила мое присутствие?

Шаркающей походкой я вошла в лабораторию, изо всех сил стараясь не глазеть на великолепное оборудование, которым было уставлено помещение. Боковым зрением я заметила электронный микроскоп и водородный спектрофотометр — великих мрачных богов, на которых ни в коем случае нельзя смотреть прямо.

— Иди сюда, Флавия, — сказала она и похлопала по сиденью высокой лабораторной табуретки.

Я забралась на табуретку и попыталась успокоиться. Мисс Баннерман осталась стоять.

— Ну и что же мы с тобой будем делать? — поинтересовалась она.

Я не нашлась с ответом, поэтому просто пожала плечами.

— Вот оно как, да? — она рассмеялась.

В присутствии отравительницы — да, боюсь, я думала о ней именно так, оправдана она или нет, — я совершенно онемела. Слова не могли вырваться у меня изо рта, как будто их пропитали в белладонне и они гибли еще в горле.

Унизительно. Никогда в жизни, по крайней мере, на моей памяти, я не лезла за словом в карман. Это все равно как если бы в Атлантике закончилась вода. И все же…

Мисс Баннерман бросила мне спасательный трос.

— Мы тут поболтали с мисс Фолторн, — заговорила она, — и пришли к выводу, что будет полезным допустить тебя к урокам химии.

Что?

— Несмотря на то, что по факту ты всего лишь четвероклассница.

Мой слух обманывает меня? Она сказала, к урокам химии?

Должно быть, я выглядела как рыба на суше: разевала рот и не могла выдавить ни слова.

— Но… — продолжила она.

Проклятье! Всегда есть это «но», не так ли? Как пить дать!

— Но твой допуск зависит от того, как ты сдашь тест. Мисс Фолторн говорит, что она уже дала тебе письменное задание, которое еще не оценила. Она предоставила мне провести устную часть.

Я сглотнула.

— Ты готова? — жизнерадостно поинтересовалась она.

Я кивнула, все еще не в состоянии подобрать слова.

— Отлично, — кивнула она, — тогда приступим.

Я затаила дыхание. Последовало великое молчание, посреди которого я слышала, как вращаются невидимые колеса Вселенной.

— Эмиль Фишер, — неожиданно произнесла она. — Что ты можешь о нем рассказать?

— Профессор химии в Эрлангене, Вюрцбурге и Берлине, — выпалила я. — Получил Нобелевскую премию в 1902 году.

— И?

— Он был гением! Он доказал, что розанилиновые красители получаются из трифенилметана.

— Да?

— Он первым определил химический состав кофеина и мочевой кислоты. Синтезировал фруктозу и глюкозу и разработал проекционные формулы для стереоизомеров, что независимо подтвердило теорию Вант-Хоффа об асимметричности атома углерода и открыло путь к изучению ферментации — декомпозицию!

— Продолжай.

Продолжать? Я только начала.

— Он также выяснил, как протекают химические белковые реакции в живых организмах и то, что кофеин, ксантин, гипоксантин, гуанин, мочевая кислота и теобромин происходят от одного и того же азотистого вещества — пурина.

— Теобромин?

— C₇H₈N₄O₂. Его название означает «пища богов».

— Это все?

Я отчаянно хотела процитировать то, что отец Эмиля Фишера однажды сказал о сыне: «Мальчик слишком туп, чтобы стать деловым человеком; пусть идет учиться», но решила не перегибать палку.

— Что ж, — добавила я, робко улыбнувшись, — дома в Англии у меня есть его фотография с автографом. Он и мой покойный дядюшка Тар были большими друзьями.

Мисс Баннерман улыбнулась и прикоснулась к моей руке.

— Ты прошла, Флавия де Люс, — объявила она.

Вот оно как обернулось. Отныне я буду регулярно посещать уроки химии с пятым и шестым классами. Для меня разработали хитрое расписание, которое позволяло мне, если быстро бегать, успевать впритык на все занятия. Все равно что путешествовать на поезде с пересадками продолжительностью в секунду на каждой станции.

— Ты справишься, — сказала мне мисс Баннерман и была права.

Дни шли, и я поймала себя на мысли, что с нетерпением жду этих безумных рывков между классами. Каким-то неясным и необъяснимым образом они заставляли меня чувствовать себя нужной.

Мое присутствие требовалось здесь, сейчас, в этот самый момент, а потом внезапно — в каком-то другом месте, и я неслась туда.

Ван Арк начала называть меня Молния де Люс, но я ее не поощряла. «Школьные прозвища пристают как банный лист, — однажды сказала мне Даффи. — Некоторых стариков кладут в гроб, а их друзья все равно продолжают называть их Липучка или Дубина».

Я припомнила слова Шекспира: «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет», но великий Уилл, должно быть, позабыл, какими жестокими и прилипчивыми бывают прозвища, которые дают однокашники. Я призадумалась, как его прозвали его друзья-студенты? Шейки? Квильям?

Или что похуже?