Появление Сенеки не отвлекло внимания ни Клавдия, ни других участников обеда. Четверо сенаторов, на которых Агриппина всегда возлагала надежды при улаживании политических вопросов, даже не повернули голов в сторону престарелого воспитателя. Не сделали этого и другие близкие императрице люди – старый понтифик, главный жрец храма Юпитера, и секретарь императора Паллант. О том, что Паллант был любовником Агриппины, не знал только её супруг.
Продолжая стоять в дверях, Сенека смотрел на Клавдия, который был в малой трапезной редким гостем. Император далеко не всегда откликался на приглашения супруги пообедать вместе с ней, особенно с участием её гостей. Ссылался на занятость государственными делами. Но если Агриппина настаивала, а она это умела, вяло сопротивлялся и непременно уступал. В таких случаях он откровенно скучал, неохотно вступал в разговоры с гостями, всем своим видом показывая, насколько тяготится необходимостью присутствия в их компании. А всё потому, что ещё в юности не отличался словоохотливостью, избегал публичных зрелищ, сторонился шумных, многолюдных сборищ.
Статус императора заставил Клавдия немало измениться в привычках и склонностях, пришлось общаться с гражданами на Форуме, посещать любимые народом зрелища – бои гладиаторов и состязания конных квадриг. По счастью, Клавдий даже в таких случаях мог представить, что находится почти в одиночестве, благодаря верной императорской гвардии, преторианцам, которые ограничивали доступ к телу.
Нелюдимость Клавдия, которую ему приходилось перебарывать, подпитывалась ещё и мыслью о том, что общение императора с народом не всегда заканчивается хорошо, ведь существуют заговорщики и бунтовщики, готовые покуситься на жизнь правителя.
В дни приёма граждан, когда римляне получали законную возможность обращаться к императору за помощью, Клавдий становился подозрительным, хотя его секретари и помощники допускали не каждого желающего, и с большой осторожностью. Человек подвергался строжайшему обыску в прихожей на предмет колющего или режущего оружия. Женщины не были исключением. И даже писари, присутствовавшие на приёме, вместо каламов, заострённых палочек для письма, пользовались гусиными перьями.
Во время пиров во дворце, на которые приглашали множество гостей, Клавдий осторожничал ещё больше. Рядом находился могучего вида телохранитель, реагирующий на любое неосторожное движение участника пира. А не так давно по моде, перенятой у азиатских правителей, при императоре появился прегустатор, «пробователь кушаний». Им стал евнух Галотий, которому Клавдий особенно доверял и теперь не прикасался ни к одному блюду и напитку, прежде чем евнух не попробует.
На этот раз, во время семейного обеда, ни Галотия, ни телохранителя при Клавдии не было, что немало удивило Сенеку. Как позже выяснилось, Агриппина убедила супруга в том, что сегодня желает наслаждаться его обществом без лишних глаз и ушей. Но даже в отсутствие дегустатора и телохранителя об императоре было кому позаботиться. В дальнем углу трапезной стояла цветастая восточная ширма, за которой во время застолья обычно находился Ксенофонт, личный врач Агриппины. В его обязанности входила ещё и экстренная помощь застольнику, который употребит много еды или хмельного. На этот случай врач припас длинное перо, чтобы пощекотать в горле и вызвать благожелательное последствие, опорожняющее желудок…
Там же, за ширмой, расположились музыканты, услаждавшие слух пирующих тихой игрой на кифарах – по убеждению Гиппократа, такая музыка благоприятствовала пищеварению, то есть помогала употребить как можно больше вкуснейших блюд.
Прошло несколько минут, а Сенека всё ещё стоял у двери, в то время как императрица угощала Клавдия, ласково уговаривая, словно ребёнка. Было заметно, что супругу это нравилось. К тому же Агриппина обещала в конце обеда накормить Клавдия любимым рагу из грибов. Сообщила, что сама приготовила, повару не доверила. Боялась, что перепутает молодые цезаревы грибы с бледной поганкой.
Мимо Сенеки прошли слуги, чтобы подать на большом серебряном подносе дроздов, запечённых в мёде. До того, как они оказались на столе, птиц выращивали в питомнике, а в последние дни усиленно откармливали миндальными орехами.
Несомненно, дрозды являлись изумительными на вкус, ведь вместо потрохов брюшка были набиты черносливом. К ним подали гарнир из лепестков роз со сладким соусом из благовонных трав, отваренных в сгущённом виноградном соке. В чашах из горного хрусталя к блюду полагалось янтарное фалернское вино пятнадцатилетней выдержки. Но ничего этого Сенека не попробовал, продолжая стоять у входа и терпеливо ждать, пока его заметят.
Утолив жажду фалернским, император наконец обратил внимание на Сенеку и, похоже, обрадовался:
– Вот замечательный повод прервать чревоугодие ради того, чтобы насладиться речами известного философа!
