Только немногие избранные, затесавшиеся в толпе, поняли смысл этих слов, поэтому последовала новая волна «вивляфрансов». У Гейсс, которую притиснули к решетке так, что она не могла податься ни вперед, ни назад, явилась спасительная идея:
— Марсельезу! Споем Марсельезу!
Запели одновременно несколько голосов; замечательная мелодия и любовь к патетическим сценам подействовали на толпу, она застыла, словно ее привинтили к мостовой. Старший лакей ловко этим воспользовался — захлопнул ворота, щелкнул ключом.
— Уфф! — Он вытер пот со лба и вполголоса прокомментировал: — On ne sait jamais avec les Polonais! Lа bas, les tapisseries, des merveilles!.. [56] — и добавил еще несколько бранных слов.
— Taisez-vous [57] — не выдержала Гейсс и с безупречным волынским акцентом объяснила через решетку лакею, что многие в толпе могут его понять.
Лакей сделал гримасу, махнул рукой, потом задумался и встал навытяжку.
Пение кончилось, и тогда на втором этаже отворилось окно; человек с круглым, благообразным, добродушным — если бы не хитроватые глазки — лицом показался толпе, милостиво помахивая правой рукой. «Посол! Посол!» — мелькнула у всех мысль. Энтузиасты еще дружнее закричали «вивляфранс».
— Тише! — запищали и зашикали на них. — Он будет говорить!
— Мсье Ноэль! — похвастала Гейсс перед Кулибабой. — Я его знаю! Тише!
Тишина. Ноэль по инерции еще с полминуты щедро наделял толпу улыбками и махал ручкой, пока наконец не понял, к чему его обязывает воцарившаяся тишина. Он начал беспокойно вертеться, хитровато-добродушное выражение его глаз потускнело, вместо улыбки на лице появилась тень физического страдания, словно у него внезапно разболелся живот.
— Посол, скажите что-нибудь! — повелительно прозвучал из дальних рядов чей-то одинокий голос, тотчас заглушенный услужливым шиканьем.
Ноэль стиснул зубы, но потом все-таки произнес речь, состоявшую из восьми или самое большое двенадцати слов. Из них три поняли все: «Та страфствует Польша!»
— Вивляфранс, вивляфранс! — закричали в толпе. Посол улыбнулся и исчез. Публика продолжала кричать.
Кричали бы, вероятно, еще долго, но вернулся лакей и сказал своим помощникам:
— Allez, on va cacher les tapisseries, laissez ces pauvres diables! [58]
— Господа! — сейчас же подхватила Гейсс. — Довольно, у них тут тоже важная государственная работа. По домам!
— По домам! — затрубил Кулибаба. Толпа пришла в движение, еще немножко покричала «вивляфранс», но второй хор начал скандировать «по домам» и быстро взял верх. Люди медленно поплелись через парк Фраскатти на Вейскую. Всего полчаса постояли возле посольства, а этого оказалось достаточно для новой порции утешительных «сластей». Теперь говорили, будто французы прислали авиацию — от двухсот до тысячи бомбардировщиков. А по пути — трах-тарарах по Берлину; потом они возьмут бомбы в Люблине и в Бялой и полетят назад через Берлин.
Гейсс слушала эти сказки со смешанным чувством — облегчения, оттого что у нее есть верный помощник, фантазия народа оправдывает ее надежды, и гадливости, вызванной пресыщением, как бывает у ребенка, который объелся шоколадными помадками и его тошнит при виде украшенной цветочками бонбоньерки от Веделя. Кулибабе очень хотелось услышать ее авторитетное мнение.
— Как насчет самолетов, вы не шутите?.. Что скажет самое просвещенное лицо?.. Польская Женевьева Табуи!
Ему ответили сирены.
На этот раз первая волна налетела еще до того, как умолкли сирены. Четыре черные тучки загрязнили ситцевую голубизну неба, и тотчас рядом с ними появились четыре другие, словно по небу мчалось, оставляя следы, большое животное с грязными копытами; застрекотала зенитная батарея в Гоцлавеке. На улицах люди бросались врассыпную, прижимались к стенам домов, прятались в воротах, воем сирен и моторов их сдувало как ветром; на мостах солдаты стегали кнутами рыжеватых лошадок.
Грохнуло у мостов со стороны Праги, лошадки пустились галопом. Длинноствольные орудия раскачивались в такт гигантским ямбам — удар и взрыв, удар и взрыв. Застрочили пулеметы, их трескотня, перебиваемая раскатами грома, казалась по-домашнему безопасной, как стук швейной машины.
Вой в небе нарастал, приближался, его не удалось ни заглушить, ни отогнать земным шумом. Задрав голову, можно было различить в голубых облаках, уже насыщенных этим воем, черные, очень мелкие ядрышки. Они медленно надвигались на город, и город перед ними замирал, распластывался, втягивал голову в плечи.
Геня Кравчик сперва побежала домой — она еще не успела привыкнуть к ужасному вою сирен, инстинктивно искала, где бы от него укрыться, и ей казалось, что лучше всего быть поближе к Игнацию. Правда, в комнате ей нельзя было распускаться, и, чтобы как-то оправдать свою бледность, дрожь, блуждающий взгляд, Геня по старой привычке стала бранить хозяина, издеваться над его скупостью, рассказывать о нем анекдоты.
