«Hic obiit Condradus, natus est Gustavus» [69], мелькало y него в голове, когда он грузил в машину громоздкие чемоданы в полотняных чехлах. Небольшой скандал со Скарлетт: нельзя было уместить сундук с ее платьями. Бурда отказался от шофера, впихнул еще два сундука.
Потом они вернулись в дом, пробежали по комнатам, снова все проверили, втиснули в машину еще один коврик, меховую шубку, полдюжины ложек. Потом сели в столовой, оба неспокойные, напряженные, неспособные что-либо еще искать, думать, говорить; теперь они ожидали только сигнала, как бегуны на старте, присев, ждут пистолетного выстрела.
Латинская цитата все время преследовала Бурду, в особенности после того, как он заметил, что переврал ее.
Нелли Фирст так странно смотрела на нее, что Гейсс под конец потеряла нить своей речи. Они посидели несколько минут молча, пристально глядя друг на друга. В этом чересчур уютном будуаре было тихо; подушки, сваленные в кучу на низкой тахте, креслица, слишком маленькие для могучего зада Гейсс, ковры; лампы, расставленные по углам, горели ясным светом; отражаясь от розоватого потолка, свет этот мягко, неназойливо оседал на лицах, не хуже косметики стирая морщины и придавая глазам невинное и вместе с тем чувственное выражение. Война была отсюда далеко, трудно говорить о ней в комнате, где ни один предмет не затронула буря, бушующая уже целую неделю. «Казик прав, — подумала Гейсс, — они здесь готовятся к новой обороне Ченстохова…»
Нелли неотступно смотрела на Гейсс, ловила каждый признак неуверенности в ее глазах. Гостья чувствовала себя неловко, она кашлянула, пересела на тахту, переставила свои ноги-коротышки. Она понимала: нужно что-то сказать, любую чепуху — и ничего не могла придумать, ее бросало в жар от страха, что она выболтает страшную тайну, которую взвалил на нее Бурда.
— Значит, плохо? — вдруг спросила Фирст. — Плохо на фронтах? Что вы говорите? Не верю…
Она сказала это таким тоном, что у Гейсс мурашки пробежали по коже. Внезапно ей пришло в голову, что Бурда нарочно дал ей это опасное поручение; она ему надоела, и он решил ее убрать таким, слишком даже простым способом. Ведь эта любовница «серого кардинала» польской армии может сейчас позвонить своему могущественному покровителю и передать в руки контрразведки опасную особу, сеющую панику. Гейсс злилась на себя за то, что так легко попалась на удочку Бурды. Правда, за минувшую неделю она пережила столько разочарований и унижений, что потеряла всякую способность к сопротивлению. Несколько словечек, несколько угроз, одной напыщенной фразы оказалось достаточно, чтобы неблагодарный Казик опутал ее, слабую женщину.
Фирст не спускала с нее глаз, и взгляд ее становился все более тяжелым. Гейсс еще минуту защищалась, а потом капитулировала. Торопливо, перескакивая с середины одной фразы на конец следующей, она объясняла не Фирст, а ее горящим от напряжения глазам, почему только эвакуация, только уход всех мужчин из Варшавы может принести спасение. Она верила в то, что говорила, и ее хаотическая проповедь звучала взволнованно. Она верила, потому что ее ум закалился в бьющих на эффект приемах; она приучила себя искать смысл в красном словце и не устояла перед головоломным планом Бурды, в самой головоломности его усматривая лучшее доказательство его обоснованности.
Итак, она трещала без умолку, спешила, захлебывалась, добавляла к известным фактам собственные, довольно скудные наблюдения, почерпнутые у отставных капитанов и люблинских сержантов и наскоро перекрашенные в безнадежно черный цвет. Гейсс болтала, выкладывала карты на стол, у нее едва хватило присутствия духа, чтобы не назвать имени своего шефа. Она увлеклась, раскудахталась и не сразу заметила, как удивительно изменилось выражение глаз у ее собеседницы.
Она по-прежнему смотрела на Гейсс, но во взгляде ее уже не было недавней настороженности и напряжения. Теперь в зеленоватых глазах Нелли появлялись и гасли искорки недоверия. Произошла какая-то разрядка. Гейсс тотчас это почувствовала и замолчала. Фирст на мгновение опустила глаза и закусила губу. Гейсс показалось, что по лицу ее собеседницы пробежала и тут же исчезла тень улыбки. А потом Фирст снова заговорила:
— Значит, эвакуация? Правильно ли я вас поняла? В этом единственное спасение? Вы действительно так считаете?
— Ну конечно же! — воскликнула Гейсс. — Впрочем, дело не во мне… — Она прикусила язык и попыталась загладить свой промах: — Речь идет о стране, понимаете, о Польше…
— И вы думаете, что я…
— Именно! Вы! Вы ему объясните! Держаться за Варшаву бессмысленно! Мы погубим людей! Только вы, только вы! Он человек подозрительный! Про других он скажет: интригуют, хотят подставить ножку…
