– Рэйни, зря ты сюда сегодня приехал. – Говорит ему женщина-врач, стараясь перекрыть голосом песнопения своего пациента. – Хант в бешенстве, ему не хватает рук. Увидит тебя здесь, и домой ты отправишься только к утру.
– К утру понедельника, – бросает ей Рэндал из-за ширмы, где моет руки. Женщина смеется звонко и легко, как колокольчик, и вокруг ее глаз ложатся маленькие морщинки. Меня одну смущает восхитительный спиртовой амбре, который исходит из глотки поющего.
Остальным уже все равно. Они видели больше. Каждый из них.
Когда Рэн пододвигает ко мне дребезжащий столик с железным лотком с антисептиком, бинтом и длинным пинцетом, я нервно сглатываю. В руке понимающе отдается боль.
– Бекси, все нормально. Расслабься, – тихонько просит меня врач. А я лишь поднимаю глаза к стерильно-белому потолку и сосредотачиваюсь на мерцающей светодиодной лампе. Я считаю, сколько раз она мигнет за минуту, а Рэн укладывает мою руку перед собой на столик, надевает одноразовые перчатки и берет инструмент. Я морщусь от спирта, которым он дезинфицирует мою ладонь, и внутренне сжимаюсь, когда холодный металл пинцета касается теплой кожи. В момент, когда певец с обмотанной головой грянул «нет времени для лузеров!», к нему подключается мой жалобный скулеж. Рэндал достает осколок.
– Ну все, вот и все, – приговаривает он, повторно обрабатывая ранки. Он дует на ладонь, умаляя щиплющую боль, и ловко перебинтовывает. – Ну что ты, маленькая? – Рэн стаскивает с себя перчатки и проводит пальцем по моей щеке, оставляя на месте слезы свой тальковый след. – Едем домой?
Я киваю и шмыгаю носом вместо «спасибо». Смотрю, как Рэн выбрасывает окровавленные салфетки вместе с перчатками и осколком, бросает пинцет в контейнер с использованными инструментами, протирает спиртовой салфеткой столик и отодвигает его в угол.
Будто нас и не было здесь. Почему нельзя так же убраться и в своей жизни? Простерилизовать ее, выбросить использованные воспоминания и начать сначала.
– Порядок, Бекси? – тихо спрашивает Рэн, обнимая меня за плечи, пока мы шагаем по коридору к выходу. Я задираю голову и благодарно гляжу на него в ответ. Все-таки случаются между нами моменты, когда мы не раздражаем друг друга до скрежета зубов.
И чаще всего они происходят, когда Рэндал врач.
– Спасибо тебе, леший. – Вздыхаю я, и Рэн довольно ухмыляется.
– Сфотографируешь мой мотоцикл так, чтобы его купили, тогда и сочтемся.
Мы не успеваем ступить в хаос приемного покоя, как Рэндала по фамилии окликает рассерженный мужской голос. Мы синхронно оборачиваемся, чтобы увидеть высокого худощавого доктора в расстегнутом халате поверх синего хирургического костюма. Он поправляет на носу очки и сквозь толстые стекла глядит на Рэна, выжидающе шевеля седыми усами.
– Я отправил тебя отдыхать, мой друг. Отдыхать. – Гремит его голос, так и не дождавшись реакции Рэндала.
– Доктор Хант, мне пришлось…
– Тебе всегда приходится, Рэйни! В одиночку ты планету не вылечишь! Марш домой, или я поставлю тебе три дежурства подряд!
– Вас понял, сэр! – Рэндал шутливо берет под козырек, цепляет меня за локоть и тащит к дверям.
– Почему они все зовут тебя Рэйни? – спрашиваю я на бегу.
– Хочется верить не потому, что от моего вида им хочется плакать.
Перед нами уже разъезжаются стеклянные двери, когда Рэндал оборачивается. Доктор Хант, сосредоточенно почесывая подбородок, изучает медицинскую карту, а рядом с ним стоит пожилая женщина, крепко стискивая ручки инвалидного кресла. В нем сидит совсем молоденькая девушка, и ее лицо перекошено от боли и страха. Рэн замирает на месте. Доктор не успевает дать ответ старушке, как к нему подлетает взъерошенная медсестра со стопкой направлений, невольно оттесняя собой пациентку. Она плачет и в панике пытается что-то объяснить.
– Нет. Не могу я уйти, Бекси. – Тихо говорит мне Рэн. – Это стало моим наркотиком. Если вовремя не уйти, уже никогда не сможешь. Прости.
– Я понимаю.
… Он отпускает мою руку и шагает в пекло ночной смены в больнице.
Я возвращаю из спама вчерашнее письмо от Софи Девис, умолявшей меня приехать в графство Девон, чтобы сделать фотоотчет для сельской ярмарки. Теперь оно не кажется мне таким уж нелепым, каким я сочла его накануне. Ведь тогда я еще не знала, что Мэри и Дерек ждут ребенка, и не успела располосовать себе ладонь битым стеклом.
Выйдя из больницы одна, я больше не плакала. Мои глаза устали, а слезные каналы высохли. Дома, где ждали меня Лотти и Вэйлон, я лишь виновато улыбнулась, демонстрируя им свою перевязанную руку. Они ни о чем не спрашивали и не утешали, за три года успев понять, что эта тоска безутешна. Оба были готовы принять меня в свои объятия, но я выбрала руки Вэя. Он большой, теплый и сильный. Обнимает так крепко, словно заслоняет собой от целого мира. Пахнет так здорово и по-мужски, что голова кружится.
