И вижу я опять, будто глаза закрыты, но на самом деле открыты мои.Нагой человек, голый, маслено блестит кожа, смуглый, как с лета загар-то на нем сохранился, на морозе только тускло-розово, как керосиновые лампы, горят его щеки, мощные пластины груди, яблоки плеч и колен, ну, не целиком голый, а в такой повязке на животе белой, идет по снегу медленно, медленно… и вот подходит к Ключу. Вода Ключа бормочет, булькает, с ума от радости сходя, у него под ногами, у голых стоп. И человек этот, на морозе голый, ну, сумасшедший совсем, хоть бы шубенку на голые плечи накинул, бедняга! – осторожно становится на колени, на обледенелые камни, подставляет под струю Ключа сложенные лодочкой руки — набирает воду в пригоршню — поднимает руки над головой, как живую чашу — и выливает на голову себе. Вода льется по его волосам, лицу, плечам, груди, животу, по спине его льется. Он снова подставляет пригоршню под биение Ключа.Поднимается с колен. Встает с этой водой в руках своих, как в живом ковше.И — взмах рук — как взмах голубиных крыльев — и вода летит — брызги ее летят — на руки, на головы, в лица, в ладони, на шубы и шапки, в морозный круглый блин Солнца!Человек смеется белозубо. Зубы его на смуглом лице чисто-белые, как полоска снега. В длинных, как лодки, глазах плещется чистая, великая радость.Нет предела этой небесной радости. Нет у нее дна и границ.Это не глаза человеческие. Это два огня. Два источника света.Свет исходит из его глаз, лучи ударяют в людей, что стоят у Ключа, обводят их всех, будто обнимают.И я понимаю — это Господь Исус Христос.И тут бабушки, за спиною отца Серафима, опять тоненько, визгливо и смешно, как девочки в школе на утреннике, запели, вразнобой грянули беззубенькими шепелявыми ротиками:- Елицы во Христа крестистеся, во Христа облекостеся!
И губы мои раскрылись и сами спросили:- Батюшка, а как эта щеточка твоя называется?..
И он засмеялся беззвучно, хорошо так, и зубы заблестели от отсветов солнечного снега, сверкнула улыбка, как сабля, над сугробами, и тихо, очень тихо, дыханьем одним, сказал мне:- Кропило.
И рядом тот же грубый голос режет мороз вокруг меня, как ветхую веревку:– Ну полоумная, дык конешно. И мать ейную за полоумство убили. Ржет, лошадь!
Я хочу обернуться и посмотреть, кто это.Голова моя тяжелая, как бутыль с водой. Шея не гнется.Где нагой мой Господь, оросивший святой водой свой народ?Отец Серафим встал у Ключа со второй, тяжелой бутылью в руках, выпрямился гордо и жестко, как на военном параде, и строго сказал мне:– Не смотри на зло. Смотри всегда туда, где свет.
