- Какие, на хер, дела в четыре часа ночи?
- А уже четыре часа ночи?
- А ты чё думал?
- Вот дерьмо, - выругался Лысый, посмотрев на часы. - Как быстро летит время!
- Ой, не говори, - поддержала Эммануэль. - Чем заниматься-то собрался?
- Поеду гасить Большого.
- А… - протянула Эммануэль. - Ну канай, раз такие дела, Не фиг тебе здесь тусоваться.
Напоследок Бляха бессовестно обнял мисс Каннибал и чисто по-человечески поблагодарил за теплый прием:
- Ну, спасибо тебе, мать.
- Да что уж…
- Все было нормально.
- Слава богу…
- Значит, не знаешь, где Серафим?
- Значит, не знаю.
- Да и хрен с ним.
- Хрен с ним, - согласилась Эммануэль.
- Ну накладка вышла… - Как бы принося извинения, Бляха с нежностью потрепал дрэд на её затылке. - Ошибся я, мать.
- Ошибся, батюшка, ошибся, с кем не бывает?
- Чё… будешь теперь точить на меня обидки?
- А чё я буду теперь точить на тебя обидки? - Эммануэль пошла в закос под веник: - Никогда не точила, теперь-то чё? Ухо вернется, что ль?
- Не, ухо уже не вернется… - Отпустив Эммануэль, Лысый с чистосердечным сожалением оглядел контуженного Антуана: - Оскотел я, мать, совсем оскотел. Житуха-то какая: и в хвост и в гриву, сама знаешь…
- Оскотел, батюшка, оскотел, - закивала Эммануэль. - Жениться тебе пора. Надо ж похоть децел за уздечку держать, а то ведь дальше-то будешь? Я простила - другой не простит.
- А ты простила? - с сомнением переспросил Лысый, остановившись в дверях.
- Простила, простила. Ступай, Лысый, моя совесть в порядке.
- Вот я и говорю: коль не знаешь, где Серафим, чё те стрематься? Твоя совесть в ажуре.
- В ажуре, в ажуре, нечего мне стрематься, черномазой, да и тебе не след. Ступай, ступай подобру-поздорову, Лысый, черт с тобой, делай дела.
Но Василий Исидорович, видимо, все-таки чувствуя за собой долю вины, все никак не решался выйти за порог:
- Слышишь, мать?
- А?
- Ну это, типа, без обид, да?
- Ага, - кивнула Эммануэль.
- Ты ж меня знаешь: если чё не так…
- А че не так-то? Все ништяк!
- Ну покеда, что ли, мать?
- Покеда, батюшка, покеда!
Авторитрет наконец перешагнул через порог. Дверь за ним тихо закрылась. Ошарашенная Эммануэль села на стол, покрытый черной скатертью, и громко икнула:
- Ик!!!… Чёрт знает что… Ик! Ик!
Обстановка больше не требовала от нее прикидываться глупой коровой: из окон Зеркальной галереи было видно, как несколько бляхинских "мерседесов" один за другим уплывают с территории дворца.
- Ок! Ок!! Ок!!! - заикала Эммануэль. - Без обид, мать твою! Я те ща забодяжу без обид!!! Я тя, хрен собачий, в сосиску отварю, на хер! Годами будешь у меня в мясорубке крутиться - фиг кто вытащит! О Бляха, мать твою!
Она закурила очередной косяк, и тут же по мобильному телефону раздался сигнал.
- Алле? - ответила Эммануэль детским голосом.
- Будьте добры Эммануэль Петрову, - попросили на проводе.
- Ты не мог минутой раньше позвонить, сукин сын?!! - отбросив формальную конспирацию, взревела она.
- А чё ты орёшь, мать? - удивился Серафим. - Что случилось? Кабана проглотила?
- Че проглотила, то проглотила. Ты где ошиваешься, убийца?!!
- Где надо, там ошиваюсь. А тебе не параллельно?
- Мне очень даже не параллельно, сынок! Тя Лысый везде шукает! Я чё, должна за тобой дерьмо вылизывать?!!
- Погоди, мать, остынь.
- Сюда греби, ебарь, я те кой-чё покажу.
- Прямо сейчас? - нехотя промямлил киллер.
- Сию же минуту. Чем ты ваще занимаешься?!
- Трахаюсь, мать.
- Я те ща потрахаюсь! Немедленно в тачку - и ко мне!!!
- Ну, о'кей.
- Не век же трахаться.
- Действительно… Ладно, одеваюсь. Ты в кабаке, мать?
- Какой, на фиг, кабак в четыре часа ночи? Дома я.
- Ну жди, через час буду.
- Через двадцать пять минут, - жестко отрезала Эммануэль.
Не дожидаясь возражений, она отключила телефон и задымила паревом. Ее большие белые глаза бешено вращались. Она затягивалась марихуаной с интервалом пять - десять секунд, словно это не наркотическое снадобье, а женские сигареты "Вог"…
Около часа понадобилось "бемверу" Серафима, чтобы докатить до дворца Эммануэль. Заехав на пандус, убийца вышел из машины и, никем не встреченный, проследовал во владения заказчицы.
- Эй! - окликнул он. - Есть здесь кто?
Ответ не прозвучал, и Серафим отправился на поиски Эммануэль по всем залам бескрайнего дворца.
Повсюду царила какая-то послегрозовая тишина. У киллера стало складываться впечатление, будто все лакеи заснули одновременно крепким и, возможно, даже вечным сном (интуиция его не обманула, первое впечатление не расходилось со страшной истиной: в ходе изуверского визита Лысый дал бандитам команду мочить любого, кто попадется под ноги, кроме хозяйки и ее любовника. Отупевшие от безделья дубосаровские отморозки выполнили распоряжение босса с похвальным усердием, вследствие чего четырем слугам Эммануэль пришлось распроститься с жизнью буквально под их ногами).
- Живые есть? - спросил Серафим, пересекая вестибюль.
