— Какие, на хер, дела в четыре часа ночи?
— А уже четыре часа ночи?
— А ты чё думал?
— Вот дерьмо, — выругался Лысый, посмотрев на часы. — Как быстро летит время!
— Ой, не говори, — поддержала Эммануэль. — Чем заниматься-то собрался?
— Поеду гасить Большого.
— А… — протянула Эммануэль. — Ну канай, раз такие дела, Не фиг тебе здесь тусоваться.
Напоследок Бляха бессовестно обнял мисс Каннибал и чисто по-человечески поблагодарил за теплый прием:
— Ну, спасибо тебе, мать.
— Да что уж…
— Все было нормально.
— Слава богу…
— Значит, не знаешь, где Серафим?
— Значит, не знаю.
— Да и хрен с ним.
— Хрен с ним, — согласилась Эммануэль.
— Ну накладка вышла… — Как бы принося извинения, Бляха с нежностью потрепал дрэд на её затылке. — Ошибся я, мать.
— Ошибся, батюшка, ошибся, с кем не бывает?
— Чё… будешь теперь точить на меня обидки?
— А чё я буду теперь точить на тебя обидки? — Эммануэль пошла в закос под веник: — Никогда не точила, теперь-то чё? Ухо вернется, что ль?
— Не, ухо уже не вернется… — Отпустив Эммануэль, Лысый с чистосердечным сожалением оглядел контуженного Антуана: — Оскотел я, мать, совсем оскотел. Житуха-то какая: и в хвост и в гриву, сама знаешь…
— Оскотел, батюшка, оскотел, — закивала Эммануэль. — Жениться тебе пора. Надо ж похоть децел за уздечку держать, а то ведь дальше-то будешь? Я простила — другой не простит.
— А ты простила? — с сомнением переспросил Лысый, остановившись в дверях.
— Простила, простила. Ступай, Лысый, моя совесть в порядке.
— Вот я и говорю: коль не знаешь, где Серафим, чё те стрематься? Твоя совесть в ажуре.
— В ажуре, в ажуре, нечего мне стрематься, черномазой, да и тебе не след. Ступай, ступай подобру-поздорову, Лысый, черт с тобой, делай дела.
Но Василий Исидорович, видимо, все-таки чувствуя за собой долю вины, все никак не решался выйти за порог:
— Слышишь, мать?
— А?
— Ну это, типа, без обид, да?
— Ага, — кивнула Эммануэль.
— Ты ж меня знаешь: если чё не так…
— А че не так-то? Все ништяк!
— Ну покеда, что ли, мать?
— Покеда, батюшка, покеда!
Авторитрет наконец перешагнул через порог. Дверь за ним тихо закрылась. Ошарашенная Эммануэль села на стол, покрытый черной скатертью, и громко икнула:
— Ик!!!.. Чёрт знает что… Ик! Ик!
Обстановка больше не требовала от нее прикидываться глупой коровой: из окон Зеркальной галереи было видно, как несколько бляхинских «мерседесов» один за другим уплывают с территории дворца.
— Ок! Ок!! Ок!!! — заикала Эммануэль. — Без обид, мать твою! Я те ща забодяжу без обид!!! Я тя, хрен собачий, в сосиску отварю, на хер! Годами будешь у меня в мясорубке крутиться — фиг кто вытащит! О Бляха, мать твою!
Она закурила очередной косяк, и тут же по мобильному телефону раздался сигнал.
— Алле? — ответила Эммануэль детским голосом.
— Будьте добры Эммануэль Петрову, — попросили на проводе.
— Ты не мог минутой раньше позвонить, сукин сын?!! — отбросив формальную конспирацию, взревела она.
— А чё ты орёшь, мать? — удивился Серафим. — Что случилось? Кабана проглотила?
— Че проглотила, то проглотила. Ты где ошиваешься, убийца?!!
— Где надо, там ошиваюсь. А тебе не параллельно?
— Мне очень даже не параллельно, сынок! Тя Лысый везде шукает! Я чё, должна за тобой дерьмо вылизывать?!!
— Погоди, мать, остынь.
— Сюда греби, ебарь, я те кой-чё покажу.
— Прямо сейчас? — нехотя промямлил киллер.
— Сию же минуту. Чем ты ваще занимаешься?!
— Трахаюсь, мать.
— Я те ща потрахаюсь! Немедленно в тачку — и ко мне!!!
— Ну, о'кей.
— Не век же трахаться.
— Действительно… Ладно, одеваюсь. Ты в кабаке, мать?
— Какой, на фиг, кабак в четыре часа ночи? Дома я.
— Ну жди, через час буду.
— Через двадцать пять минут, — жестко отрезала Эммануэль.
Не дожидаясь возражений, она отключила телефон и задымила паревом. Ее большие белые глаза бешено вращались. Она затягивалась марихуаной с интервалом пять — десять секунд, словно это не наркотическое снадобье, а женские сигареты «Вог»…
Около часа понадобилось «бемверу» Серафима, чтобы докатить до дворца Эммануэль. Заехав на пандус, убийца вышел из машины и, никем не встреченный, проследовал во владения заказчицы.
— Эй! — окликнул он. — Есть здесь кто?
Ответ не прозвучал, и Серафим отправился на поиски Эммануэль по всем залам бескрайнего дворца.
Повсюду царила какая-то послегрозовая тишина. У киллера стало складываться впечатление, будто все лакеи заснули одновременно крепким и, возможно, даже вечным сном (интуиция его не обманула, первое впечатление не расходилось со страшной истиной: в ходе изуверского визита Лысый дал бандитам команду мочить любого, кто попадется под ноги, кроме хозяйки и ее любовника. Отупевшие от безделья дубосаровские отморозки выполнили распоряжение босса с похвальным усердием, вследствие чего четырем слугам Эммануэль пришлось распроститься с жизнью буквально под их ногами).
— Живые есть? — спросил Серафим, пересекая вестибюль.
