Михаил Петрович Арцыбушев был предан блаженной всей душой, и будучи директором астраханских рыбных промыслов, ничего без ее благословения не делал. Так, врачи прописали ему пить йод. Он возьми да спроси Марию Ивановну, как быть? Она ответила: «Йод прожигает сердце, пей йодистый калий». Михаила Петровича поразил сам ответ блаженной, ведь она же неграмотная, и такая ученость.
Спрашивает:
— Где ты училась?
— Я окончила уни-вер-си-тет.
Как-то после его отъезда из Дивеева сестры и мать Михаила Петровича надоели блаженной, приступая к ней с одним и тем же вопросом: как он живет, как себя чувствует?
На что она сказала:
— Мишенька наш связался с цыганкой.
Те пришли в ужас, потому что она всегда говорила о Мишеньке правильно.
Когда он через год опять приехал в Дивеево, сестры решились спросить Михаила Петровича о «цыганке». В ответ Мишенька залился смехом. Потом рассказал:
— Ну и блаженная! Я много лет не курил, а тут соблазнился и купил в ларьке папиросы «Цыганка».
Разве не смешно?
Помню, блаженная пела: «Завтра будет праздник, Миша Арцыбушев — проказник». Такими вот шуточками прикрывала она свою святую жизнь.
Но самым большим любимцем все же оставался для нее Онисим. Он назывался «жених». Помню, сижу у нее — ничего не видно и не слышно, Мария Ивановна говорит:
— Вот жених идет.
И правда, входит Онисим. Она ему:
— Жених, пой!
Тот поднимает над ней руку и начинает что-то мычать. А она радуется.
Мария Ивановна и меня раз за него сватала:
— Скажи: возьми меня замуж.
Сказала, а он в ответ:
— Грех, грех.
— Разве ты монах?
— Грех, грех.
Вот такой разговор.
Помню, раз я задала Марии Ивановне прямой вопрос, и касался он предузнания чего-то. Она ответила: «Я не гадалка».
После разгона монастыря мы страшно нуждались, а жили от нее близко. Раз собрались в Саров, по дороге подошли к ее дому. Поднялись на завалинку, заглянули в окно. Блаженная сидит на кровати, крестится, а сама приговаривает: «Пошли, Господи, благодетеля; пошли, Господи, благодетеля». И что ж, в Сарове я встретилась с людьми, которые стали нам помогать. Присылали большими ящиками белые сухари и сахар. Такая большая поддержка нам оказалась, постепенно все у нас и наладилось.
Один раз очень картинно, на своем особом, блаженном, языке она изображала предсмертную болезнь и смерть. Даже мать Дорофея ужаснулась таким страстям. Я спросила:
— Мария Ивановна, страшно умирать?
— Нет, не страшно...
В 1945 году я работала в Вологодской области, в колхозе.
Тосковала всем существом, доходила почти до отчаяния. Да и как не отчаяться? Освободилась я из лагеря 1 октября 1942 года. Прошло пять лет в заключении, да еще два с половиной года я никак не могла добраться до своих мест. И вот на масленицу вижу блаженную во сне. Она крестит меня кругом:
— Это на дорогу.
И в левую сторону:
— А это от всех бед.
Оказывается, в те дни мне выслали вызов. Через неделю я его получила, но мое возвращение связалось с такими необычайно трудными обстоятельствами, что если бы не ее благословение и молитвы, то не знаю, как бы я добралась.
Старого стиля 23 марта 1945 года я выехала из села. Дорога рухнула, а снега толщиной в полтора аршина! Бригадирша отвезла меня за шесть верст, сбросила мои вещи и уехала обратно. Мне пришлось кое-как вернуться.
Окончательно я выехала на Благовещение, 25 марта. Хрястнул мороз аж под 30 градусов. С радости я забыла взять тулуп и мерзла смертельно и, конечно, простудилась. Я везла свинину, и ее и вещи хотела сдать в багаж. Вещи не приняли, а билет дали с четырьмя пересадками. Чудом везде находились люди, которые мне помогали переносить мою поклажу. Только села в поезд, у нас убили машиниста. Всего натерпелась в дороге, не описать.
Еще в монастыре я слышала от блаженной:
— А ты и по Москве поскитаешься. А тебя, мать, вышлют.
И когда я после разгона монастыря скиталась по Москве, то хорошо знала: скоро вышлют. Так и получилось...
Владыка Серафим Звездинский блаженную почитал как великую рабу Божию. Умерла она ночью, в грозу. Онисим радовался.
Как-то еще в монастыре приехали ко мне трое бывших подруг. Повела их к блаженной. Ввожу первую.
— Не та, не та, — и говорить не хочет.
Ввожу вторую:
— Опять не та.
Ввожу третью:
— Ах, вот она! У тебя мать-старушка слепая, поезжай к матери, а то умрет, не застанешь.
Та не обратила на эти слова внимания, и когда мать вскоре стала умирать, ей дали телеграмму. И она мать не застала в живых.
Одному молодому человеку, хотевшему принять сан, она открыла всю его прошлую жизнь, после чего уже не могло быть речи о принятии им священства.
В монастыре у нас жил священник, который доставлял большие неприятности матушке-игумении. У него была своя большая партия сестер в монастыре.
Вот меня и послали спросить Марию Ивановну, что она думает об этом священнике? Заказывали только не говорить блаженной, что прислана от матушки-игумении.
Блаженная встретила меня словами:
— Пойди скажи игумении, что отец (и она назвала имя того священника) скоро уедет отсюда в Архангельск со всей своей семьей.
Сбылось все в точности, но уже через год после разгона монастыря.
