Она поцеловала меня в щеку и вышла на свет, моментально превратясь из испуганной, лепечущей девочки в степенную молодую женщину. На ней было платье цвета Небес, золотые волосы сияли солнцем. Она встала прямо, подняла руку, приветствуя слушателей, держа подбородок высоко и гордо. Я изумленно хлопнула глазами, хотя меня не должна была удивлять ее спокойная, величественная осанка. Она еще не развернулась в полную силу, но истоки у этой благородной ауры, кажется, были чем-то врожденным.
Хотя музыкальные способности… кхм. Они у нее были на удивление посредственные, но это не имело значения. Она во многом восполнила огрехи в исполнении всем своим внушительным видом, а уж Виридиуса бесспорно поставила на место. Я следила за ним из-за занавеса — у него челюсть отпала. Это было более чем приятно.
За Комонотом я следила тоже, так как все остальные о нем, казалось, позабыли. Дама Окра отвлеклась на своего самого большого врага, леди Коронги, и с подозрением ее разглядывала. Слева от нее Киггс, тепло улыбаясь, слушал выступление кузины. Меня неприятно кольнуло, пришлось перевести взгляд. Ардмагар — за которым я, предположительно, и наблюдала — стоял в дальнем конце зала с принцессой Дион; он не разговаривал и смотрел на сцену, держа в одной руке бокал, а другой обнимая принцессу за талию.
Она, похоже, не возражала, но… фу.
Мое собственное отвращение меня потрясло. Уж мне-то меньше всего полагалось кривиться от мысли о человеке и саарантрасе вместе. Нет, определенно, моя неприязнь проистекала из отвратительных личностей этих двоих, к тому же я только что представила себе ардмагара в неглиже. Разум после такого надо с мылом отскабливать.
Глиссельда завершила выступление под гром оваций. Я ждала, что она сбежит со сцены, но нет. Она шагнула вперед, подняла руку, требуя тишины, и сказала:
— Благодарю за щедрые аплодисменты. Надеюсь, у вас осталось еще немного в запасе для того, кто их больше всего заслуживает — моей учительницы музыки, Серафины Домбей!
Аплодисменты зазвучали снова. Она жестом позвала меня к себе на сцену, но я застыла на месте. Тогда она подошла, схватила меня за руку и потянула за собой. Смутившись до глубины души, я присела в реверансе перед морем лиц и, подняв голову, увидела Киггса; он легонько помахал. Я попыталась улыбнуться в ответ, но, подозреваю, промахнулась.
Глиссельда жестом попросила тишины.
— Я надеюсь, дева Домбей простит, что я нарушаю ее четкий распорядок концерта, но в качестве награды за то, что выдержали мои ничтожные потуги, вы все заслужили послушать прекрасного исполнителя: саму Серафину. И, пожалуйста, помогите мне убедить королеву, что Фина должна стать придворным композитором и равной Виридиусу. Она слишком талантлива, чтобы быть просто помощницей!
Я ожидала, что Виридиус нахмурится, но он откинул голову и расхохотался. Публика снова захлопала, я воспользовалась моментом и шепнула Глиссельде:
— Я не взяла с собой инструмента.
— Смешная, ведь прямо за нами стоит клавесин, — прошептала она в ответ. — И, признаюсь, я взяла на себя смелость приказать принести твою флейту, и уд тоже. Выбирай, что хочешь.
Флейту моей матери… При виде ее заныло в груди: мне хотелось на ней сыграть, но это было слишком личное. А от уда, давнего подарка Ормы, не будет болеть правое запястье… Это решило дело. Гантард подал мне инструмент и медиатор, Ларс вынес стул. Уложив похожий на дыню уд на колени, я проверила, как настроены все одиннадцать струн, но все оказалось в норме. Все это время взгляд мой блуждал по залу. Киггс смотрел на меня; Глиссельда подошла к нему, и он ее приобнял. Никто не следил за ардмагаром. Я мысленно потянулась к Ларсу и послала его в ту сторону. Убедившись, что он пересек толпу, я закрыла глаза и тронула струны.
Играть что-то конкретное я не собиралась: мне нравится зибуанский подход к уду, импровизация, поиск формы в звуке. Я словно различаю в облаках картины, а потом закрепляю их мелодией. Мои мысли постоянно возвращались к Киггсу, стоящему рядом с Глиссельдой; между нами разлился океан людей, и это придало моему музыкальному облаку форму, которая мне не нравилась, грустную и зацикленную на себе. Но, пока я играла, обозначились иные очертания. Океан по-прежнему разделял нас, но музыка стала мостом, кораблем, путеводным огнем. Она связала меня с каждым в зале, заключила нас всех в объятия, перенесла в какой-то более совершенный мир. Модуляция (рябь на водной глади) за модуляцией (полет чаек), и она ровно опустилась в мою излюбленную тональность (меловые утесы, открытый всем ветрам маяк). Почти у самой поверхности зазвучала новая тема — одна из мелодий моей матери; я сыграла туманную, завораживающую вариацию, связала ее тему со своей, не проигрывая дословно. Двинулась к ее песне, покружила вокруг нее, слегка коснулась, а потом снова пронеслась мимо. Но ее орбита снова и снова затягивала меня, пока я не покорилась. Я сыграла ее мелодию целиком и запела песню отца, и на одно сияющее мгновение мы были втроем, все вместе: