— Если я хорошо знакома с исполнителем, то да, — осторожно согласилась я, не совсем понимая, к чему он клонит.
Ларс надул щеки и посмотрел на небо.
— Не думайте, что я сошел с ума, граусляйн. Но я раньше уше слышал, как фы играете — фо сне, ф… — Он указал на свою белокурую голову. — Я не снал, что это, но поферил сфоему слуху. Сфук был будто крошки на лесной тропинке: я последофал за ним. Он прифел меня туда, где я наконец смог построить свой инструмент, где перестал быть таким… э-э-э… «вилишпария»… простите, я плохо гофорю на горшье.
Положим, на гореддском он говорил куда лучше, чем я на самсамском, но слово «вилишпария» звучало очень родственно. По крайней мере, «пария» уж точно. Мне не хватило духу спросить о его драконьем происхождении; как бы сильно я ни надеялась, что именно это связывает всех моих гротесков, у меня еще не было достаточных доказательств.
— Так вы последовали за музыкой…
— За фашей музыкой!
— …чтобы сбежать от гонений? — Я говорила мягко, стараясь как можно яснее выразить сочувствие и дать ему понять, что мне все известно о том, как тяжело быть полукровкой.
Ларс энергично закивал.
— Я даанит, — сказал он.
— Ой! — вырвалось у меня. Это была неожиданная информация… Я вдруг поняла, что мысленно переоцениваю все, что Виридиус говорил о своем протеже, и то, как у него при этом сияли глаза.
Ларс пристально разглядывал остатки своего обеда — завеса застенчивости снова опустилась, скрывая его. Надеясь, что он не принял мое молчание за знак осуждения, я попыталась снова выманить его наружу:
— Виридиус так гордится вашим мегагармониумом.
Он улыбнулся, но взгляда не поднял.
— Как же вы сумели так хитро рассчитать акустику?
Тут он мигом вскинул серые глаза.
— Акустику? Это просто. Но мне нушно что-нибуть, чем писать.
Я вытащила из кармана плаща небольшой угольный карандаш — драконье изобретение, редкость в Горедде, но очень полезный в хозяйстве предмет. Его губы изогнулись в робкой улыбке, и он прямо рядом с собой на перилах начал торопливо строчить уравнение. Скоро место кончилось — он писал левой рукой — и Ларс вскочил на перила, ловко, будто кошка, и продолжил писать, наклонившись. Он строчил схемы рычагов и мехов, иллюстрировал резонансные свойства пород дерева и попутно объяснял свою теорию о том, как можно имитировать звуки других инструментов, манипулируя параметрами звуковой волны.
Все вокруг обернулись посмотреть, как на мосту, согнувшись вдвое, балансирует неожиданно грациозный здоровяк с карандашом в руке и увлеченно бормочет о своем мегагармониуме, то и дело сбиваясь на самсамский.
Я следила за ним с широченной ухмылкой и никак не могла надивиться, что можно пылать вот такой всепоглощающей страстью к механизму.
К мосту верхом подъехала группа придворных; проехать оказалось нелегко из-за все тех же торговцев и прохожих, что стеклись поглазеть на чудачества Ларса. Господа подняли шум, и люди разбежались с пути, боясь, как бы их не затоптали. Один из придворных, облаченный в пышные черные одежды, хлестал плетью праздных зевак.
Это был Йозеф, граф Апсиг. Меня он не заметил — глаза его были прикованы к Ларсу.
Тот поднял голову, заметил яростный взгляд графа и побелел.
Гореддцы говорят, что для них весь самсамский звучит как брань, но тут тон Йозефа и его жесты не оставляли никаких сомнений. Он поехал прямо на Ларса, размахивая руками и вопя. Слова «дворняга» и «ублюдок» мне оказались понятны, а сложные слова расплывчато угадывались по значениям составляющих корней. Я посмотрела на Ларса, страшно испугавшись за него, но он всю эту ругань принял стоически.
Йозеф остановил коня прямо у перил, мешая бедняге держать равновесие, и продолжил браниться злобным шепотом. Ларсу хватило бы силы одним движением сшибить тощего Йозефа с седла, и все же он ничего не предпринял.
Я огляделась вокруг, надеясь, что кто-нибудь придет на помощь, но никто на переполненном мосту не сделал и шага в нашу сторону. Ларс был мне другом, хоть мы и познакомились всего два часа назад; Грома-то я знала уже пять лет, и он всегда был моим любимцем. Поэтому я бочком протиснулась к лошади и постучала графа по обтянутому черной тканью колену, поначалу боязливо, а когда он меня проигнорировал, уже сильнее.
— Эй, — сказала я, как будто это был самый подобающий способ разговаривать с графами. — Оставьте его в покое.
— Это вас не касается, граусляйн, — оскалился Йозеф из-за накрахмаленного стоячего воротника. Бледные волосы упали ему на глаза, и он повернул лошадь, чтобы отогнать меня. Конский круп неудачно развернулся и — быть может, случайно — столкнул Ларса прямиком в ледяную реку.
Все в одну секунду бросились бежать: одни — к берегу, другие — просто подальше от этой заварухи. Я кинулась вниз по ступенькам на набережную. Рыбаки уже сталкивали на воду лодки и шлюпки, протягивали в неспокойную реку шесты, кричали барахтающемуся, чтобы держался. Ларс, судя по всему, плавать умел, но мешали одежда и холод. Губы его посинели; пальцы никак не хотели сжиматься на протянутых шестах.