— А что потом? — Серафина подсела ближе. Она знала, что за запертой дверью электрокомнаты где-то над ними ходят законные обитатели Билтморского поместья, обыскивая помещение за помещением. Но сейчас ей было все равно. — Дальше, па, рассказывай дальше, — попросила она.
— Я стал искать женщину, которая могла бы как следует ухаживать за младенцем, но ни одна не соглашалась. Все были уверены, что ребенок скоро умрет. А две недели спустя, когда я одной рукой чинил мотор, а другой кормил найденыша из бутылочки, кое-что произошло. Малышка впервые в жизни открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Я же молча смотрел на нее, не в силах оторваться от этих огромных, прекрасных желтых глаз. Тогда я понял раз и навсегда, что принадлежу ей, и что она принадлежит мне, что мы родные отныне и спорить с этим бессмысленно.
Серафина завороженно слушала, забыв даже моргать. Огромные желтые глаза, о которых рассказывал папаша, смотрели на него вот уже двенадцать лет.
Он медленно вытер рот рукой, бросил взгляд на генератор и заговорил снова.
— Я кормил найденыша утром и вечером, спал, уложив малышку рядом с собой. Я устроил ей гнездо в ящике из-под инструментов, который стоял возле меня во время работы. Когда она подросла, я научил ее ползать и бегать. Я ухаживал за ней, как мог, — ведь она теперь была моей, — но люди начали задавать вопросы. А потом появились молодчики со значками и пистолетами и принялись околачиваться поблизости. Как-то ночью, когда я работал в железнодорожной мастерской, трое парней дождались, пока малышка отойдет от меня подальше, и затем окружили ее. Они хотели забрать ее и увезти неизвестно куда, а может, сделать что похуже. Первого я сбил с ног — он рухнул, обливаясь кровью, и больше не поднялся. Затем я наподдал второму и уже повернулся к третьему, но тот кинулся бежать. С малышкой все было в порядке, слава богу. Но мне грозили большие неприятности. Я понимал, что они придут снова, и в следующий раз их будет больше, и они принесут наручники для меня и клетку для малышки. Надо было уходить, но так, чтобы нас не заметили любопытные глаза и не выдали болтливые рты горожан. Поэтому я уволился из железнодорожных мастерских и нашел другую работу — в горах, где строили большущий дом.
Серафина ахнула: она наконец поняла, что папаша прячет не только ее, он прячет их обоих. «Вот почему мы живем в подвале!» — с облегчением подумала она. Папаша защищал ее.
— Я заботился о малышке и в хорошие, и в тяжелые времена, — сказал он. — Делал все, что мог, и с годами странное крошечное существо, которое я нашел в лесу, выросло в чудесную девочку. А я постарался крепко-накрепко забыть о том, как она пришла в этот мир и как очутилась у меня.
Тут отец оборвал рассказ и серьезно посмотрел на Серафину.
— И теперь это ты, Сера, — сказал он. — Это ты. Конечно, ты не похожа на прочих девочек, но ты вовсе не урод и не калека, что бы ни говорили монашки. Ты изящно двигаешься — быстро и ловко, как никто другой. Ты вовсе не глухая и не слепая, наоборот, у тебя тонкий слух и острое зрение. Я защищал тебя последние двенадцать лет, и клянусь, это были лучшие годы в моей жизни. Ты стала для меня всем, девочка. Я ни капли не стыжусь тебя, я только хочу, чтобы мы оба уцелели.
Он замолчал, глядя на нее спокойными темными глазами, и Серафина вдруг поняла, что всхлипывает. Она поспешно утерла слезы, пока папаша не рассердился на нее за то, что она ревет. В каком-то смысле Серафина никогда не чувствовала себя ближе к нему, чем сейчас. Но в то же время в голове билась мысль: он ей не отец. Он нашел ее в лесу. Двенадцать лет он обманывал ее и всех вокруг. Двенадцать лет отказывался говорить с Серафиной о матери. А девочка все гадала и гадала, и вот — вот она, правда. Слезы упрямо бежали по щекам. Глупая, глупая Серафина! Придумывала истории про знатных дам, про маму, которая забыла ее в стиральной машине, и прочую ерунду. Сколько часов она провела, размышляя о том, кто она такая, а папаша с самого начала знал — и молчал.
— Почему ты не сказал мне? — спросила она.
Папаша не ответил.
— Почему ты не сказал мне, па? — повторила она.
Глядя себе под ноги, он медленно покачал головой.
— Па…
В конце концов Серафина услышала:
— Потому что не хотел, чтобы это было правдой.
Она потрясенно уставилась на него:
— Но это же правда, па. Как она может стать неправдой?!
— Прости, Сера, — сказал он. — Я просто хотел, чтобы ты была моей маленькой дочкой.
Несмотря на кипящее в груди возмущение, от этих слов у нее перехватило горло. Отец все-таки дотянулся до своего сердца и рассказал, о чем думал, что чувствовал, чего боялся, о чем мечтал.
А мечтал он о
Стиснув зубы, Серафина несколько раз вдохнула через нос и посмотрела на отца.
Она была рассержена, растеряна, потрясена, взволнована и напугана — все одновременно. Наконец-то она знала правду. Ну или хотя бы часть правды.
