— Я, конечно, понимаю: счастливая встреча и все такое, и мы обязательно соберемся вместе выпить чаю, — ехидно проговорила Ровена, — но хочу напомнить, что мой отец почувствует, что плащ уничтожен. Он сразу примчится сюда, желая страшно отомстить. Он будет в бешенстве из-за плаща и из-за того, что кошка снова выкарабкалась, а также из-за того, что я ей помогла. Вы даже не представляете, что он устроит.
Ровена была права. Серафина оглядела друзей:
— Что бы ни случилось, мы будем отбиваться все вместе, вчетвером.
Вернувшись в Билтмор, Серафина сразу помчалась в мастерскую. У самой двери она остановилась на миг, чтобы перевести дыхание, а потом медленно вошла в комнату и посмотрела на папашу.
Папаша был возле своей лежанки, спрятанной за полками с запасными деталями; возле лежанки, на которой он спал всегда, сколько Серафина себя помнила. Папаша занимался простейшим делом — всего-навсего расправлял одеяло на кровати, но Серафине сейчас казалось, что он занят чем-то необыкновенно важным и значительным.
Этот человек вырастил ее, заботился о ней всю ее жизнь, научил всему, что знал сам, оберегал и защищал ее и обнимал перед сном.
Серафина стояла так неподвижно и тихо, что в какой-то момент засомневалась в том, что она снова живой человек, а не призрак. Чувствуя, как слезы обжигают глаза, она проговорила:
— Я вернулась, как только смогла, па.
Папаша замер, не смея ни обернуться, ни заговорить. Мгновение казалось, что он вообще ее не слышал. Точнее, не верил своим ушам. Потом он медленно повернул голову, словно прислушиваясь. И только после этого развернулся всем телом и посмотрел на Серафину.
Папаша смотрел ошеломленно, как верующий, которому явился ангел, и не мог произнести ни слова, потом улыбнулся, и его лицо сморщилось. Он вытер слезы и сказал:
— Ну иди и поздоровайся со своим папашей.
Она сделала несколько шагов, а потом с ревом бросилась к нему на руки.
— Прости, па, прости! Я не могла прийти, я пробовала и пробовала, но никак не могла! — всхлипывала она.
Папаша крепко прижал ее к своей бочкообразной груди, обхватил мощными руками и не отпускал долго-долго.
Серафина положила голову ему на грудь, обняла его дрожащими руками и глубоко, прерывисто вздохнула от счастья, потому что снова была с папашей. Она ощущала тепло его рук и слышала его дыхание. Это было чудо. Она чувствовала его, чувствовала по-настоящему, а он чувствовал ее.
А еще она чуяла запах его хлопчатобумажной рубашки, и машинного масла, и знакомый запах папашиного тела, перемешавшийся с запахами мастерской, и дубовых скамеек, и горящих углей в самодельной плите, на которой они готовили еду, и крошащегося каменного пола, и смазанного маслом металла молотков, отверток и других инструментов. Она была жива. И наконец-то, наконец-то, наконец-то в мастерской, в папашиных руках. Она вернулась домой.
Потом Серафина долго плескалась в теплой воде, смывая могильную землю и засохшую кровь, а после этого переоделась в простое чистое платье. Все это казалось ей верхом роскоши.
Они с папашей никак не могли поверить в то, что происходящее им не снится. Смотрели и не могли насмотреться, постоянно дотрагивались друг до друга, убеждаясь, что все это правда.
Папаша приготовил праздничный ужин из курицы с клецками под своим любимым соусом, жареной окры и овсянки с добавлением тепла масла и сыра. Серафина так проголодалась, что съела подчистую все, что ей положили, и еще попросила добавки. Прохладная вода в стакане, простая еда, но рядом с папашей — все казалось ей божественным наслаждением.
— Наконец-то хорошо поела, — с удовлетворением проговорил папаша, глядя, как Серафина выскребает дно железной тарелки.
— Просто очень вкусно, — честно ответила Серафина, но папаша просиял от радости.
За ужином он говорил — не на какую-то конкретную тему, а обо всем, от радости, желая показать, что все опять хорошо. Рассказывал, как чинил механизмы и решал ежедневные проблемы. Серафина всегде любила эти истории, в которых папаша представал скромным тружеником, с помощью молотка и отвертки преодолевающим любые невзгоды, а сегодня она слушала с особым удовольствием.
Девочка с трудом сдерживала себя: ей так хотелось сказать, что она видела чудесные волшебные огоньки, разбросанные по саду во время вечернего праздника, и сияющий в темноте маяк, который указывал ей путь домой. А как она гордилась своим папашей в парадном костюме, когда он с улыбкой смотрел на лампочки, изготовленные для летнего бала!
Позже, когда они мыли посуду, папаша заговорил серьезнее.
— Я понимаю, что тебе, может быть, тяжко говорить об этом сейчас, Сера, — сказал он. — Но что же происходило с тобой все это время?
Было очень непросто ответить так, чтобы он — да и все остальные — поняли и поверили, но Серафина сделала все, что могла.
