— Никому нельзя видеть, что под ним… — начала я как в тумане.
Глиссельда высунула голову из-за края лакированной ширмы, я ахнула и едва не опрокинулась, хотя была еще одета.
— Уж нам-то можешь не рассказывать, — прощебетала она. — Милли! Верхнее и нижнее!
Милли принесла самую мягкую и белую сорочку, какую я когда-либо держала в руках. Ужасно хотелось ее надеть, и это еще сильнее заглушило голос разума. Я начала раздеваться. Девушки на другом конце комнаты принялись спорить о цвете платья; по-видимому, цвет моего лица и оттенок волос требовали сложнейших вычислений. Я хихикнула и начала объяснять, как решить квадратное уравнение цвета лица, хотя и сама не могла толком вспомнить.
И вот, когда я уже совсем освободилась от одежды — и от здравого смысла вместе с ней, — у меня за спиной Глиссельда сунула голову за ширму:
— Приложи-ка вот это алое, посмотрим… ой!
Ее вскрик на мгновение снова сделал мир вокруг меня кристально четким. Я повернулась к ней лицом, держа сорочку Милли перед собой, будто щит, но она уже исчезла. Комната пошатнулась. Она видела полосу серебряной чешуи у меня на спине. Я прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать рвущийся наружу крик.
Послышался торопливый шепот в два голоса; писклявый от ужаса — Глиссельды, спокойный и рассудительный — Милли. Я рванула сорочку вниз через голову, едва не разорвав ее по шву в спешке, потому что никак не могла понять, где все мои конечности и как ими орудовать, а потом скрючилась на полу, смяв собственное платье в комок и прижав его ко рту, потому что слишком громко дышала. В агонии я ждала, что они скажут.
— Фина? — позвала наконец принцесса Глиссельда, постучав в ширму так, будто это была дверь. — Там у тебя что… верига?
Мой затуманенный мозг не смог вникнуть в смысл ее слов. Где у меня верига? Я едва не ответила «нет» чисто рефлекторно, но к счастью удержалась, поняв, что она предлагает мне выход из положения, если только у меня выйдет его осознать.
Мне удалось промолчать, а слезы струились по щекам неслышно. Сделав глубокий вдох, я дрожащим голосом спросила:
— О чем вы?
— О твоем серебряном поясе.
Я поблагодарила всех святых на Небесах и их собак тоже. Она не поверила своим глазам. И правда, ведь безумно думать, что видишь драконью чешую на человеческой плоти? Должно быть, это что-нибудь другое, что угодно. Я кашлянула, чтобы очистить голос от слез, и сказала так беззаботно, как только могла:
— Ах, это. Да. Верига.
— Для какого святого?
«Какого святого… какого святого…» Ни единый святой не желал приходить в голову. К счастью, вмешалась Милли:
— Моя тетя носила на ноге железный браслет для святого Витта. Это помогло: она больше никогда не сомневалась.
Я закрыла глаза — производить связные мысли было легче, когда зрение не отвлекало, — и впрыснула капельку истины:
— В день моего благословения моей покровительницей оказалась святая Йиртрудис.
— Еретичка? — ахнули обе. Такое ощущение, что никто никогда и не знал, в чем состояла ересь святой Йиртрудис, но это, судя по всему, не считалось существенным. Сама идея ереси внушала достаточный ужас.
— Священник сказал, что Небеса имели в виду святую Капити, — продолжала я, — но с того самого дня я должна носить серебряный пояс, который… э-э-э… отражает от меня ересь.
Это объяснение их впечатлило и, кажется, успокоило. Они подали мне платье — алый все же победил в споре. Потом сделали прическу и наперебой заверещали, как я становлюсь мила, стоит лишь немного постараться.
— Оставьте платье себе, — настаивала Милли. — Наденете его на праздник в канун Дня соглашения.
— Ты — сама щедрость, моя Милли! — сказала Глиссельда, с гордостью ущипнув Милли за ухо, словно эта фрейлина была ее собственным изобретением.
Раздался стук в дверь. Пришла дама Окра и, встав на цыпочки, заглянула Милли через плечо.
— Подлатали? А я как раз нашла того, с кем она будет в безопасности… И потом мне надо поговорить с вами, инфанта.
Милли и принцесса помогли мне встать на ноги.
— Я очень сожалею, — тепло прошептала мне на ухо Глиссельда.
Я посмотрела на нее сверху вниз. Весь мир начинает поблескивать, если разглядывать его сквозь три стакана бренди, но в уголках ее глаз блестело по-настоящему.
Дама Окра вывела меня в коридор навстречу ждавшему там отцу.
Холодный ветер в открытых санях меня почти не отрезвил. Отец вел сам, мы сидели рядом, деля одеяло и подставку для ног. Меня болтало в тряске, и он подставил плечо; я положила на него голову, решив: если слезы и польются, то наверняка замерзнут прямо на щеках.
— Прости меня, папа. Я пыталась держаться в тени, я не хотела, чтобы все так случилось, — пробормотала я в его темный шерстяной плащ. Он ничего не сказал, и это мне представилось необъяснимо обнадеживающим. Я обвела широким жестом темный город — подходящий фон для моей пьяной уверенности в грандиозности собственной трагедии. — Но теперь они увозят Орму, и это все я виновата, я так красиво играла на флейте, что влюбилась во всех и теперь хочу всего. А мне нельзя. И еще убегать стыдно.
