Наконец его зацепили и подтянули к берегу, а местные старушки уже спешили от своих плавучих домов с кучами теплых одеял. Один из рыбаков достал жаровню и разжег высоко взметнувшееся пламя, добавив к пахнущему рыбой ветерку нотку угля.
От вида людей, в едином порыве бросившихся помогать незнакомцу, у меня защипало глаза. Горечь, которую я носила в душе с самого утра, с того случая на рынке, растаяла. Да, люди боялись всего незнакомого, но все же с невероятной добротой относились к своим…
Вот только Ларс-то своим не был. Выглядел он обычно, если не считать роста и мускулов, но что скрывалось под его черным колетом? Чешуя? Что-нибудь похуже? А ведь эти самые пугливые горожане из самых лучших побуждений собирались вот-вот снять с него насквозь промокшую одежду. Он уже стыдливо отбивался от помощи одной особенно услужливой старушки.
— Да ладно тебе, парень, — рассмеялась она, — чего меня стесняться? Что мне там нового? Уж за полвека-то небось все повидала.
Ларс трясся — крупной дрожью, под стать его росту и ширине. Ему надо было переодеться в сухое. Мне пришел в голову лишь один выход — и тот слегка бредовый.
Я вскочила на одну из свай пристани, крикнула: «Кому спеть песенку, а?» и затянула а-капелла энергичную вариацию на «Персики с сыром»:
Люди смеялись и хлопали — большая часть толпы теперь смотрела на меня. Ларс лишь спустя несколько мгновений понял, что больше ему уже никак не укрыться. Он застенчиво повернулся к стене набережной с одеялом на плечах и принялся отлеплять от себя мокрую одежду.
Ему бы надо было шевелиться поактивней — в песне всего пять куплетов.
Я вспомнила про свой верный уд, сняла его со спины и ударилась в импровизированный проигрыш. Толпа одобрительно загудела. К моему неудовольствию, Ларс снова уставился на меня. Он что, не верил, что я умею играть?
Но тут настала моя очередь пялиться на Ларса, выпучив глаза, потому что у него на теле, кажется, не было совершенно ничего странного. Я не заметила никаких следов серебра на ногах, хотя он довольно быстро скрыл их под чьими-то позаимствованными штанами. Одеяло держалось на плечах огромным усилием воли, но и оно в конце концов соскользнуло. Я вылупилась на его торс. Ничего.
Но нет, погодите, на правой руке кое-что обнаружилось: вокруг бицепса бежала тонкая полоска чешуи. Издали она походила на браслет в порфирийском стиле; он даже исхитрился украсить чешуйки яркими стеклянными камешками. Ее вполне можно было принять за украшение, особенно если не ожидаешь увидеть чешую.
Мне вдруг стало понятно раздражение дамы Окры. Как, должно быть, просто жить, если в тебе нет ничего странного, кроме этой тоненькой полоски! Я, значит, стояла у всех на виду и рисковала собой, а ему и скрывать-то почти нечего было.
Закончила я выступление фанфарой. Ларс уже оделся, и кое-как подобранные рыбацкие тряпки оказались ему лишь немного маловаты. Толпа требовала продолжения, но я выдохлась — прилив энергии, нахлынувшей вместе со страхом, утих. Осталось только додуматься, как слезть с импровизированной сцены; глядя вниз, я не могла даже вспомнить, как сюда и забралась. Видно, отчаяние окрыляет.
Кто-то протянул руку, чтобы помочь мне; я опустила взгляд и уткнулась в темные кудри и веселые глаза принца Люциана Киггса.
Он так улыбался от нелепости всей сцены со мной в главной роли, что мои губы сами собой тоже растянулись в улыбку.
Я спрыгнула; вышло не особенно ловко.
— Мы направлялись к замку Оризон с вечерним обходом, — сказал принц. — Решили остановиться и посмотреть, что за шум… и пение. Отлично вышло.
