Олеся скорее знала, что движется, чем действительно ощущала, как израненные руки и ноги оттолкнулись от вымазанной кровью лестницы. Она чувствовала себя невесомой. Тонкой, как Толенька. Обесцветившейся, как Семен.
А потом, когда эти самые руки и ноги обвили то плотное, что светилось фиолетовым, она на мгновение почувствовала себя сильной, как… как она сама во время схватки с птеродактилями.
«Я не позволю ей пройти».
«Я…»
Новый фейерверк оглушил, утопил в водовороте образов: умирающий дедушка в больничной палате; Вася с ножом; Семен, разбивающий голову Толеньке; Семен, залитый кислотой и корчащийся в муках…
«НЕТ».
Этого было достаточно, чтобы отрезать лезущие в голову фиолетовые щупальца, но и только. Серая тварь, на спину которой сумела запрыгнуть Олеся, не собиралась сдаваться.
Голос стремился ужалить каждым словом, пока мосластое, покрытое ороговевшей шкурой тело извивалось, ударяясь о стены, пытаясь сбросить Олесю.
Завернутая назад лапа полоснула когтями, раздирая куртку и ткань под ней. Потом еще раз, сильнее.
Когти пробороздили кожу на спине Олеси, впились глубже, потянули в сторону, стремясь отодрать, как паразита, как впившегося клеща.
Стиснув трясущиеся от напряжения руки и ноги, Олеся закричала. Боль – ее боль – белесой дымкой разлилась вокруг, тут же втянутая – съеденная – серо-фиолетовой тварью.
Узловатая лапа рванула спину еще раз. Не чувствуя боли от лопнувшей корки на обожженном лице, Олеся раскрыла рот – так сильно, как только смогла – и впилась зубами в грубую кожу, к которой прижималась все это время.
Мышцы по сторонам челюстей взбухли желваками, стискивая их, заставляя зубы вонзаться все глубже и глубже между сухих жестких чешуй.
Задушенный крик боли сменился хрипом, перерастающим в рычание. Мыслей не осталось, только знание: эта тварь больше не получит ее боли, не получит от нее пищи.
Белая дымка окрасилась багровым.
Олеся проваливалась глубже в черноту.
Она уже знала, что делать.
«Это ты сдохнешь».
Не слова. Импульс. Бессловесный язык, понятный только Серой Матери и ей.
«Это ты – мертвечина».
«Ты – гнилье».
«Ты – язва».
Фиолетовая субстанция, пульсирующая в черноте рядом с Олесей, замерла. Серая Мать не верила. Не понимала. Слышала ли она когда-нибудь
«Ты ослабла».
«Ты постарела».
«Ты – жалкая старуха».
«Гнилье».
Серая Мать наконец поняла. Разглядела то, что не смогла увидеть с самого начала. Не патологию мозга. Аномалию.
Фиолетовый фейерверк вспыхнул и поплыл в сторону, стремясь укрыться в черноте. Бесполезно. Теперь чернотой была Олеся. Огромной черной дырой, разросшейся до самых границ чуждого разума.
«Единственный смысл твоей жизни – продолжить себя».
«Ты не демиург».
«Не божество».
«Даже не животное».
«Ты насекомое. Поденка».
«Дать потомство и умереть – вот и весь смысл».
Серая Мать сопротивлялась. Багровые нити вокруг продолжали сжиматься. Фиолетовое сочилось сквозь них, искрило тонкими молниями, но уже не двигалось с места.
«Твое Дитя мертво».
«Твое творение разрушено».
«Ты больше не повторишь этого».
«Твое существование не имело смысла».
«Ты больше никто».
«Ничто».
«Гнилье».
«Мертвечина».
Боль исчезла окончательно. Осталось только давление. И белые завитки, струящиеся из багровой ловушки.
Боялась ли Серая Мать когда-нибудь раньше?
Олеся не стала искать ответ в ее разуме. Вместо этого она глубоко вдохнула, впитывая в себя молочный дым. Пищу.
«Ты никто и ничто…».
Фиолетовые нити брызнули в стороны, но в растекающихся белых облаках Олеся уже не видела их.
«…и ничем другим
НИКОГДА
УЖЕ
НЕ БУДЕШЬ!»
Надавить еще сильнее Олеся не успела. Мир сдвинулся с места.
Семен открыл глаза.
Боль. Кровь. Грязь. Пыль.
Он лежал среди всего этого на полу в каком-то смутно знакомом месте, а рядом был кто-то еще. Рядом шумели. Боролись?
Но что именно он должен делать?
Едва помня себя, Семен поднялся с пола, присыпанного каменной крошкой. Оседающая пыль каким-то образом попала ему под кожу: он видел серое сквозь прозрачные чешуйки у себя на теле, покрытые, в свою очередь, присохшими пятнами крови. Может, так и должно было быть? С чего он взял, что когда-то было иначе?
Рука в потеках свежей крови – кажется, разодрал об эти камни, когда падал, – сжимала и разжимала кулак, хватая пустоту. Что было на месте этой пустоты до того, как он упал?
